ДАНИЛОВ Г.И. Воспоминания. Часть 2. Карасёво

ВОСПОМИНАНИЯ

Часть 2.

(начало в номере 33)

Данилов Г.И.,

уроженец села Карасёво Черепановского района Новосибирской области

Дядя Степан пригнал из Карасёво четыре подводы для своей семьи. Погрузились, поехали. Теперь в Карасёво следовал длинный обоз с переселенцами. На телегах были только вещи, дети, да старики, а взрослые здоровые люди шли пешком.

Самое интересное, что отец увидел на всей дороге, была сопка, уже на подъезде к Карасёво. Она находилась на ровном месте, в пойме небольшой речки и очень напоминала копну сена или стог – круглая, островерхая, с крутыми склонами и немалая, метров сорока высоты.

В Карасёво въехали со стороны Хлыстов. На горе виднелась красная церковь. [На моей памяти церковь была окрашена в белый цвет с чуть заметным розовым оттенком – Г.И. Данилов]. Проехали хлыстовский мостик через Арапиху и оказались в Тамбовской части села, где еще реденько стояли избы, больше времянки.

В то время, когда в Карасёво приехала большая семья Даниловых, а это было в 1892 году, тут было тогда не так много переселенцев из России, но уже наметились улицы и в Тамбовской части, и в Рязани. Люди действовали по уже опробованному методу – с помощью родственников и своих земляков в одну ночь возводили жилье с печью и потом требовали приписки и земли. Поэтому росло быстро. Теперь, когда семью приписывали к селу, землю им на местности никто не отводил – занимай, сколько хочешь, и паши, где хочешь, лишь бы эта земля не была занята кем-либо раньше. Так много вокруг было свободной земли. Это воодушевляло россиян и обещало впереди сытую жизнь, только не ленись, работай. Однако сибиряки и волость, которая находилась в селе Медведском, продолжали недружелюбно относиться к приезжим. В частности, переселенцы обижались, что волость допускала несправедливость при налогообложении. При всех равных условиях приезжим приходилось платить больше, чем местным. За разъяснением, почему переселенцам приходится платить больше, надо было всегда ехать за шестьдесят верст в Медведск, но и в волости чаще всего эти вопросы не прояснялись. У приезжих крестьян появилось недовольство волостным управлением.

Видя такое положение и ощущая на себе недружелюбное отношение волостного начальства, земляк Даниловых, Федор Зубков решил вступить в борьбу с Медведской волостью – решил найти управу на нее в уездном городе Бердске у уездного начальства. Надо сказать, что у Зубковых к этому времени уже был поставлен в Карасёво дом с торговой лавкой и большие складские помещения, которые арендовал бердский купец первой гильдии Владимир Александрович Горохов. С этих складов снабжалась вся торговля всем необходимым для прилегающих сел и деревень, в том числе и торговля самого Зубкова, который вскоре имел уже три своих магазина. Заведовать Гороховскими складами был уполномочен купцом один из сыновей старика. На пути из Бердска в Камень-на-Оби к Зубковым всегда заезжал главный управитель Горохова, с которым Зубков близко сошелся. Забегая вперед, скажем, что впоследствии у Зубковых раз ночевал и сам Горохов, меняя здесь свои тройки лошадей.

Рисунок 1. Дом купца Владимира Горохова в Бердске

Старик Зубков, захватив с собой несколько земляков из числа наиболее смышленых и развитых, и на своих жеребцах-красавцах, прибыл в Бердск. Как и следовало предполагать, действовать он решил через влиятельного и всесильного купца. О цели приезда Зубкова главным управляющим было доложено Горохову, который, прежде чем принять его, велел показать группе приехавших крестьян свой мельнично-элеваторный комбинат.

Рис 2. Вид на мельницу купца Горохова

Осмотр начали с берега Оби. Тут была построена специальная пристань с длинной причальной стенкой, где стояли пароходы, прибывшие с зерном. Из пяти пароходов купца, четыре были названы именем святых, пятый – именем хозяина [1] .

Из всего увиденного больше всего крестьян удивила подвесная электрическая дорога, длиною, наверное, в три версты. Она шла на железных столбах от пристани в гору до мельничного комбината. Подвесные люльки, в каждой по пять мешков пшеницы, на большой высоте следовали одна за другой по широкой расчищенной просеке среди соснового леса. Мельница и рядом электростанция, были построены и железнодорожные пути. Мельница молола зерно по сортам и выпускала разные сорта муки – крупчатку, сеянку и др. Тут же готовилась крупа из гречихи, проса, пшеницы (манная), овса. Мука и крупы тут же грузились в вагоны и отправлялись потребителям.

Проектировали, строили и поставляли оборудование американцы. Гороховский комбинат был самым большим поставщиком хлеба из Сибири. Производительность мельниц была очень высока. Они успевали перемалывать все зерно, скупаемое в Западной Сибири.

Рисунок 3. Канатная дорога купца Владимира Горохова. Однако сам Владимир Александрович не дожил до момента её запуска, этим занимался его сын Сергей Горохов

Посмотрели крестьяне и главный Гороховский магазин. Он стоял на площади около собора. Очень большой по размеру он был богато украшен зеркалами, бронзой, хрустальными люстрами. Здесь продавались дорогие товары – ковры, меха, одежда, обувь, такой роскоши они никогда не видели. В люстрах горел электрический свет. У этого купца все хозяйство велось на последних достижениях науки. Приезжали сюда люди, чтобы увидеть диковинные чудеса, которые тут были на каждом шагу.

Зубков остался очень довольным первой встречей с купцом. Горохов, старик грузный, уже в годах, оказался совсем простым человеком. Все, что он говорил, было предельно понятно, интересно и полезно. Он просил Зубкова шире развивать торговлю, не только в Карасёво, но и в соседних селах.

А по делу, с которым приехали крестьяне, он просил к уездному начальству пока не ходить, а вызвал к себе своего адвоката и поручил ему изучить этот вопрос и действовать по его поручению. Ожидали несколько дней; адвокат то расспрашивал, уточнял у Зубкова какие-то данные по переселенцам, то шел к уездному начальству вместе с приехавшими карасёвцами. Там долго обсуждали, смотрели карты, мерили по ним расстояние до ближайших сел от Карасёва. Составляли телеграммы томскому губернатору, а Горохов по этому же делу послал телеграмму томскому купцу тоже первой гильдии Кухтерину, просил его замолвить слово перед губернатором.

Постановление, переданное телеграфом, было такое, что губернатор решил образовать новую волость в селе Карасёво и подчинить этой волости несколько сел и деревень, в том числе Шурыгино, Чащино, Воскресенку, Карчужево, Крутиху. Это было то, что нужно крестьянам-переселенцам. Еще одну радостную новость поведали в уездном управлении: оказывается, вышел закон, чтобы всем крестьянам, переселившимся в Сибирь беспрепятственно выделять землю, и бесплатно давать в ближайшем лесу по пятьдесят стволов (деревьев) на каждый двор. Это было уже совсем хорошо. Выделялись и деньги для строительства в Карасёво нового здания для размещения волости.

Для организации новой волости вскоре должен был из Бердска приехать в Карасёво уездный чиновник, а пока поручалось Зубкову заехать в Медведск и забрать там документы по населенным пунктам, отошедшим в новую волость. Благодаря присутствию Гороховского адвоката, уездные чиновники обращались с ходоками внимательно и любезно.

Перед самым отъездом из Бердска настроение Зубкова было испорчено. Пока он жил тут на подворье купца, опытные, знающие конюхи хозяина высоко оценили чистокровных лошадей Зубкова. Об этом передали купцу, наперед зная его большую любовь к лошадям, и что он непременно сам заинтересуется этими конями. Так оно и вышло. У купца было сотни ломовых лошадей, работавших в специальных обозах, много стояло в конюшнях и выездных лошадей, среди которых были и чистокровные красавцы, но вороной зубковский жеребец привел его в восторг.

Горохов предложил Зубкову продать ему жеребца и сразу предложил очень большую сумму, либо обменять его на красивую чистокровную кобылицу, молодую серую в яблоках. Горохов сам вышел на крыльцо и пожелал видеть этих лошадей вместе, рядом.

Зубков не меньше Горохова понимал толк в конях; он видел, что серая в сравнении проигрывает его вороному, но разве откажешь всесильному и известному на всю Сибирь богачу Горохову, с которым рад был лично познакомиться, и который только что оказал громадную услугу не только ему, Зубкову, но и всему неустроенному люду, приехавшему из России в Карасёво. И когда Горохов спросил Зубкова, что он предпочитает взять за своего воронка, деньги или лошадь, Зубков молча указал на лошадь. С тем и пожали друг другу руки.

Николай Ефимович Данилов – дядя моего отца, который в то время еще молодым был взят в числе других в поездку в Бердск Зубковым за превосходство других в грамоте и веселый нрав рассказывал потом, как на обратной дороге старик Зубков ругал себя – зачем было ехать на таком красавце к богатому человеку?! Нешто потерпит богатый, чтобы у бедного была лошадь лучше, чем у него?! И, выхватив у кучера кнут, раза два стегнул молодую, ни в чем неповинную серую красавицу. Зубков выводил только вороных коней, а эта совершенно ни к чему была одна серой масти.

Мне тут хочется сказать, что от этой кобылицы было хорошее потомство. У нас была лучшая из всех наших лошадей серая кобылица – правнучка Гороховской. Еще две такие лошади при моей памяти были у наших родственников.

Когда приехали в Медведск, Зубков, видимо захотел отвести душу на волостном начальстве. Немножко хмельные, зашли в волость всей группой. Впереди Зубков и Роголёк (впоследствии погибнет от разбойников). Они, не церемонясь и не склоняя головы перед волостными чиновниками, решительно прошли вперед и сели за свободные столы. Закурив (не махорку), а папиросы гороховские, они потребовали принести им все дела по названным селам. Чиновники опешили: это что еще за кураж со стороны подчиненных или крестьян? Мало того, приезжие потребовали, чтобы к ним явился без промедления сам волостной староста.

Уж потешаться, так потешаться до конца, видимо, решили карасёвцы, наверняка вспомнив при этом как волость поощряла сибиряков не давать переселенцам землю, разорять недостроенное жилье, облагать их завышенными налогами.

Волостной староста явился в сопровождении урядника и велел ему посадить всех бузотеров в каталажку. И тут Зубков взревел: «Это нас в каталажку? За то, что мы требуем от вас выполнить распоряжение Томского губернатора и уездного начальника?» И тут Зубков передал бумагу Николаю Ефимову Данилову и велел ее громко прочитать. В бумаге указывалось, что Карасёво с несколькими селами выделяются в самостоятельную волость, поэтому предписывалось Медведской волости передать Зубкову все документы по этим селам.

Эта совершенно неожиданная новость прозвучала для чиновников волости как гром с ясного неба. Придя в себя, они поняли, как ловко их обошли приезжие карасёвцы – минуя волость, успешно разрешили свои наболевшие дела у начальства уезда и даже губернии.

Говорить не приходится, как были рады такому событию в Карасёво переселенцы из России. Все понимали, что удалось сделать это благодаря старанию переселенца из Тамбовской губернии Зубкова. И, конечно, были благодарны ему.

А вот дома хозяина встретили весьма сдержанно. Вот как об этом рассказывала Пелагея Ефимовна Данилова (сестра моего дедушки Прокопия) – она в это время была уже замужем за сыном Зубкова Филиппом.

Домой Зубков приехал не в духе, сердитым. Причина сразу стала ясной: там, где полагалось стоять их легендарному жеребцу, теперь находилась незнакомая, хотя и очень красивая кобылица. Смотреть ее вышла вся семья. А Воронка – гордости семьи, на месте не было. Все как-то притихли, никто, даже уже женатые сыновья, не высказали отцу своего неудовольствия по случаю такого неравноценного обмена лошадьми. Стояли и молча грустили, пока работники выпрягали лошадей.

И вдруг Зубков-старший закричал:

– Чего стоите, идите готовить обед! – Это он на баб.

За столом – сам Зубков в переднем углу, по бокам сыновья – слышался в тишине только стук ложек. И вдруг старшая Зубчиха, которая и за стол не села, а пристроилась рядом на лавку, громко и четко сказала:

– Совсем сдурел старик: такого коня променял на (тут она запнулась, секунду подумала и выпалила) на какую-то, прости Господи, сороку!

И тут, как по команде, разом фыркнули в неудержимом смехе сыновья, а вслед за ними и снохи, да так, что из некоторых ртов брызнула не стол не проглоченная еда. В этот же миг отец шустро, не раздумывая, стукнул деревянной ложкой по лбу старшего сына. Это вызвало второй, еще больший взрыв смеха, некоторые вскочили из-за стола, выбежали на улицу не в силах сдержать подступивший смех. Всеобщий смех молодых людей вызвал улыбку сначала у хозяйки дома, потом и у хозяина.

Через некоторое время, когда все уже успокоились, отец пояснил своему семейству, что сделал он этот обмен не по глупости, а из-за того, что по-другому поступить ему было еще более невыгодно. Напомнил, что все склады их наполнены гороховскими товарами. Долго рассказывал и о волости, о Гороховской помощи в этом деле, что теперь пришел конец издевательству сибиряков над переселенцами.

Ну а «Сорока», названная так в сердцах хозяйкой за ее светлую серую масть, в сущности, была отличной чистокровной лошадью. В своей семье ее больше никто и никогда так не называл, по документам у нее было свое красивое имя. Однако же это название просочилось и распространилось по всему селу. Только тут «Сорока» произносилось уважительно как имя дорогой лошади. Стар и млад выходили на улицу смотреть, когда выводили «Сороку» на проминку, любуясь ее красивой грациозностью.

Интересно, что свою дразнящую кличку эта лошадь передала своему далекому потомству. Я уже упоминал, что при моей памяти у нас была самая лучшая из всех лошадь по имени «Серая» – правнучка Зубковской «Сороки» – лошадь сильная, резвая и умно-хитрая. Помню на пашне (на нашем поле) во время обеда, лошадей, спутанных за передние ноги, пускали на траву попастись. И как только мы садились в полевом домике за обед, Федор (мой покойный старший брат), взглянув в окно, раздраженно ругался: «Опять проклятая "Сорока” повела коней в овес к Пучковым», – и, недовольный, вылезал из-за стола, бежал заворачивать коней. И так всегда, как только мы укрывались в домике, Серая срывалась с места и, прыгая галопом (остальные кони за ней), успевала добежать до соседского овса и посрывать верхушки, прежде чем ее выгонят. И только за таким занятием она получала кличку «Сорока». Во всех других случаях во время исполнения самой разнообразной работы никаких претензий к ней быть не могло – работала она хорошо и неизменно называлась «Серой».

По приезде в Карасёво мои предки по отцу остановились у своего земляка-родственника в сарае, а в зиму перешли в большую избу, которую достроили вместе. Первые часы на карасёвской земле отец вспоминает, что их угощали молоком с полевой клубникой и белыми вкусными каральками, испеченными из кислого теста.

Рисунок 4. Кладбище в Карасево, рисунок автора

На второй день пошли на кладбище оплакивать первого переселенца в Сибирь, первым угодившим на кладбище – Прокопия Ефремовича – моего деда. А в ближайшее воскресенье всем семейством посетили церковь. Церковь большая, просторная, служба велась хорошо. Здесь впервые увидели людей всего села, пришедших в церковь.

Тамбовские люди и схожие с ними по одежде и языку рязанские, воронежские, тульские очень отличались от местных сибиряков, которых в то время было еще больше чем приезжих. Местное население держалось особняком, неохотно шло на контакты с приезжими. Зато россияне с удовольствием знакомились друг с другом, расспрашивая, кто, когда и откуда приехал. У них были одни интересы – зацепиться за жизнь, войти в теплое жилье к зиме и запастись хлебушком, а кто и скотом, получить землю. К этому времени приезжие набирали силу, и сибиряки не могли, как раньше, бесчинствовать. Хотя были случаи такого рода. Отец вспоминал: к одному тамбовчанину, не успевшему до конца возвести свое жилье, нагрянула целая толпа сибиряков, которая стала разрушать почти готовую избу. Тогда хозяин избы выпустил на них своего сына – малого здорового лет двадцати, который сидел взаперти, по причине бешенства от укуса бешеной собаки. Этот малый схватил кол и пошел гонять непрошенных гостей, которые с большой резвостью разбежались во все стороны. Конечно, отцу моему тогда показался этот эпизод не более, как забавным, на самом деле тут была во всем большая трагедия.

Напомню еще раз состав семьи моих предков на это время. Он не изменился: моего отца дед и бабушка, два брата покойного отца – дядя Степан с женой и дядя Николай тоже с женой; сестра покойного отца – тетка Пелагея – девушка, и мой отец со своей матерью Евдокией, которая доводилась дедам вдовствующей невесткой. Вот такая сложная семья под одной крышей.

За первую зиму эта семья, проживая на квартире у родственника, (не знаю, как они там все помещались в одной избе) заготовила леса и привезла его в село на дом и амбар. Амбар к весне успели построить. Этот амбар впоследствии достался моему отцу – мы его потом называли «старый амбар». Это было первое строение, построенное в Сибири моими предками.

К весне дед сделал деревянный плуг, только с двумя металлическими частями – лемехом и сошником (ножом), которые привезли с собой из России. Весной сделали первый в Сибири посев. Пахали на трех лошадях целину. Первый урожай ссыпали в новый свой амбар. К этому времени уже был свой скот – лошади, коровы, овцы, для которых накосили сена.

Дед и два его сына Степан и Николай Даниловы были хорошими мастерами «на все руки». Они были хорошими плотниками, столярами, кузнецами, жестянщиками, хорошими портными. Умели делать еще многое другое. Вновь строилось большое село, и в таких специалистах нуждались многие. И хотя были свои неотложные дела, Даниловы в это время подрядились к самому богатому человеку села – к своему земляку Федору Зубкову собрать и привести в рабочее состояние все сельхозмашины, которые он выписал из-за границы. К этим машинам требовалось изготовить много деталей из дерева. В это время произошло сближение Даниловых с Зубковым, который предложил им занять усадьбу и строиться рядом с ним. К этому времени большая усадьба Зубкова была уже значительно застроена.

Даниловы ко второй своей зиме пребывания в Сибири вчерне закончили строительство своего дома. Этой же зимой выдали замуж красавицу Пелагею (отцову тетку) за Филиппа Федоровича Зубкова – породнились с богатым своим соседом.

Мой дед Прокопий и его два брата Степан и Николай, как и сестра их Пелагея, все были красивыми людьми. Рослые, темноволосые, с румянцем на смуглых щеках, они, кроме внешней красоты, были еще людьми добрыми и веселыми, работоспособными и отнюдь не глупыми. Все это они унаследовали, в основном, от своего отца Ефима. Мне довелось видеть из них только Николая Ефимовича Данилова и Палагу Зубкову (эти имена произносились с большим уважением), когда они были уже пожилыми людьми. Они и в этом возрасте выглядели очень симпатичными. А вот мой отец и мы, его дети, не унаследовали приятную внешность от рода Даниловых. Отец мой больше походил на свою мать, уже старушку, на моей памяти – русую, среднего роста и средней комплекции, с обыденной внешностью.

Приезжих радовала жизнь (против российской) на большом просторе – вокруг села шириной с целую версту кольцом охватывала поскотина – это выгон для скота с кустарником и хорошей травой, где каждое лето было много клубники. Было много дичи – косачей, куропаток, перепелок, а в пойме Арапихи – много уток и журавлей. В России ничего этого не было.

Рис. 5. Борона, рисунок автора

Семья Даниловых строилась, умножала свой скот, подрабатывала на стороне, сеяла хлеб. Отец мой, в то время мальчиком, уже боронил на трех лошадях. Его дядя Степан в это время ушел на заработки строить Сибирскую железную дорогу. Тогда много людей туда шло на заработки. Там он простудился, заболел туберкулезом, вернулся домой и вскоре умер. А тут еще как на грех у дяди Николя появилась на ноге какая-то рана, болел целый год. И семья сразу стала менее трудоспособной. Дед с бабушкой, больной их сын Николай и три снохи – две из них вдовы, да внук – мой отец – мальчик, да еще внучка, Степанова дочь. Всю мужскую работу теперь пришлось выполнять деду да Николаю с больной ногой. Отец вспоминал: он хорошо помогал деду, старался выполнять все его поручения. Вообще и дед и бабушка внимательно относились к моему отцу. Тут, видимо, сказывалось и то, что он был тихим, старательным мальчиком. А главное, рос сиротой, без отца. Дословно отец вспоминает так: «Дедушка Ефим был вольный, а Бабушка Евдокия – барская, помещика Мордвинова – хорошая была, говорливая, минуту не посидит молчком, все рассказывала о разных случаях из своей жизни. А дедушка был более молчалив, он любил меня, брал с собой на базар, брал меня на барщину, когда работали наши там; мы привозили им продукты: хлеб, пшено, сметану, иногда арбузы».

Вдруг мать отца, моя бабушка Евдокия, засобиралась ехать обратно в Россию, к своему отцу. Что побудило ее принять такое решение, отец прямо не указывает. Однако причину сего понять можно. Еще не старая женщина – в то время, видимо, лет тридцати, она потеряла мужа и со своим сыном оказалась в сложной большой семье, где кроме свекра и свекрови еще две такие же снохи – совершенно чужие ей женщины. С другой стороны, дома, на родине, умерла к этому времени ее мать, остался один отец. Желание помочь вдовому отцу, быть рядом с ним – стремление благородное и вполне понятное. Тем более, что разбогатеть в Сибири она не надеялась, ну а родина, она всегда зовет к себе человека, особенно когда он оказался в неустроенном затруднительном положении.

Но легко сказать, возвратиться из Сибири в Россию. По тем временам это было длительное, тяжелое, опасное и не дешевое путешествие, которое еще свежо было в памяти.

О своем намерении мать отца сказала деду. Дед не одобрил эту затею – зачем тогда сразу было ехать сюда? Мыслимое ли дело, пускаться в такой путь с малолетним сыном одной. Однако после настоятельных просьб, дед выделил своей невестке-снохе ее долю денег. В России было продано перед отъездом все крестьянское хозяйство, и деньги у деда кое-какие были, из них он и выделил эти деньги. Дед деньги-то выделил, но добро на отъезд не давал – может опомнится сноха, раздумает. Но сноха не раздумала возвращаться на Родину. Воспользовавшись тем, что дед уехал в Ново-Николаевск кое-что продать там, мать отца наняла пароконную подводу и под плачь бабушки Евдокии погрузила свои вещи, взяла сына и выехала из Карасёва в Тамбовскую губернию. Ее внезапный отъезд в семье Даниловых был осужден. В этом усматривали неповиновение старшим, и опрометчивость, и легкомыслие, и, если хотите, то и своеволие, нежелание подчиниться общим интересам большой семьи.

И для самих отъезжающих эта далекая поездка счастья не принесла, скорее наоборот – намучились, истратились, хватили горюшка, а, в конце концов ведь, через короткое время, пришлось вернуться обратно, туда, где их отговаривали от безрассудной поездки, вернуться к тем, кого они так опрометчиво ослушались. Так и осталась несмываемым пятном на душе моей бабушки вина за эту поездку: «Профинтила последние денежки, да ребенка намучила».

Бывают же в жизни такие ситуации, когда встречи даже с самыми близкими людьми становятся в большую тягость. Так случилось и с моими странниками. На второй день путешествия они подъехали к левому берегу р. Оби, чтобы переправиться на правый берег – в Ново-Николаевск. Подошел большой (по тем временам) паром с множеством подвод. Среди съезжающих на берег подвод, они вдруг (о, святой отец!) увидели деда Ефима. Тут сразу все смешалось вместе, и радость встречи с родным человеком, и боязливый стыд за непослушание перед этим человеком, и горесть расставания с ним – близким и всегда добрым по отношению к ним опекуном. Но времени для излияния всех этих чувств совсем не было: одни подводы быстро съехали на берег, другие въехали на паром. Не успели опомниться, прийти в себя, как паром стал отходить. И только успели, что все трое разом стали горько плакать. Отец рассказывал, что он плакал и смотрел с движущего парома на берег, где в одиночестве стояла подвода деда. Она не двинулась с места, пока паром не преодолел верстовую ширину Оби.

Рисунок 6. Телега «Ходок», рисунок автора

И все-таки дед успел сквозь слезы сказать внуку тогда: «Ты там немного поживи и приезжай обратно», и перекрестил их обоих. Эти слова деда немного радовали душу, вселяли какую-то надежду на будущую встречу.

С этими мыслями они и въехали в Ново-Николаевск на обширную загороженную территорию, принадлежащую в прошлом карасёвскому жителю Михаилу Певчему, который с двумя своими дочерями-девочками пел на клиросе Карасёвской церкви. С этими девочками отец ходил в школу, хорошо знал их. У них были хорошие голоса. Потом они пели в соборе. А вся эта большая территория, своевременно оформленная Михаилом Певчим, оказалась потом в центре Ново-Николаевска и была куплена казной за большие деньги, отчего Михаил Певчий разбогател, имел впоследствии большой каменный дом в Новосибирске, и у него всегда останавливались карасёвцы, когда приезжали в этот город. Он варил квас и продавал его на железной дороге, которая тогда строилась. Теперь ехать в Россию было значительно легче. На поезд сели в Ново-Николаевске и ехали до самого Челябинска. После пересадки ехали до Пензы. Еще где-то сделали пересадку и поехали по Тамбовской линии до конечной своей станции Ржакса. И хотя ехали по железной дороге, все равно путь занял две недели. В дороге у любопытного моего отца, которому тогда было лет десять, было много разных занятных впечатлений, которые я опускаю.

От станции Ржакса до деревни Семеновки, где жил отцов дед по матери Петр, доехали на подводе. Встреча не обошлась без слез и причитаний (за время отсутствия умерла бабушка). Дед Петр оказался дома один – женатые его сыновья со снохами работали в поле у помещика Оболенского. Отец мой помнил первое угощение: «Дед принес горшок молока, большую буханку ржаного хлеба и полбутылки водки – для встречи».

Тут мой отец, как и раньше деду Ефиму, помогал деду Петру по мелким крестьянским работам в поле и дома. Одного из сыновей деда стали призывать служить в армию. Отец мой стал усиленно учить его грамоте, чтобы тот смог бы писать домой письма. Новобранец очень старался постичь науку письма, но грамматика-азбука была сложной. Запутывала ученика. Вместо «а», «б», «в», «г», «д» надо было заучивать «Аз», «буки», «веди», «глагол», «добро». И все-таки он мало-мало научился и сам писал потом письма солдатские.

В России отец продолжил свое образование в школе. Учились с Покрова до Пасхи. Пришел отец в школу со своим двоюродным братом Илюхой, с которым жил в одной семье, и который был на год постарше. Это мой отец уговорил его учиться. Отец вспоминает: «Пришли мы, сели за парты в первый класс, но в этом классе я недолго был. Начались занятия, и какие бы не были затруднения в задачах, отвечал первым я. Тут наш учитель Владимир Михайлович подал мне книгу и заставил читать; я прочитал, и он тут же перевел меня во второй класс к учительнице Зиновии Федоровне. Эта учительница любила меня за то, что я хорошо учился».

Школа была не церковно-приходская, а Министерства народного просвещения, всего было в достатке – школьных пособий, книг, тетрадей, карандашей, чернил, ручек, линеек – все бесплатно. На переменах выходили на улицу и бились на кулачках, класс на класс. И тут Илюха оказался мне соперником, но мы никогда не сходились с ним в драке, избегали этого. Один раз в неделю приходил священник, спрашивал прочитать молитвы, учили священную историю Ветхого и Нового Завета. Приезжал иногда инспектор народных училищ на паре лошадей в хорошей крытой повозке».

Жили бедновато – две лошаденки, одна корова, пять или шесть овец. И причиной этому было малоземелье у крестьян средней России. Землю для посева большей частью арендовали у помещиков.

Дошла очередь и до Семёновки. Сразу много семей засобиралось в Сибирь, чтобы завладеть там вольной землей, поесть белых пшеничных каралек. Но для поездки нужны были отпускные документы, а их местные власти не давали, так как крестьяне поголовно все годами не платили подати, были должниками. Заплатить большие суммы накопившейся подати они не могли, и вот все эти недоимщики собрали какую-то сумму денег и отдали ее старосте в порядке взятки. Староста выдал какие-то липовые документы. И вот на четвертой неделе поста вся семья деда Петра, включая моего отца со своей матерью, в числе многих других семей выехали из Семёновки на знакомую уже нам станцию Ржакса. Благополучно доехали до Пензы, где была пересадка на другой поезд. На этой станции скопилось много пассажиров в ожидании поезда. Как-то под вечер на вокзале появилось много жандармов, полицейских и губернских чиновников. Оцепили всех пассажиров, закрыли вход и выход и стали тщательно проверять у них документы. Одних людей после проверки документов в один конец вокзального зала, других в другой. Семья моих родичей была разделена. У моей бабушки и отца документы оказались в порядке (это и понятно, они недавно вернулись из Сибири и в России налогами не облагались), и им разрешили следовать по железной дороге дальше. А вот семья деда Петра оказалась в другой группе. Эта группа, наиболее многочисленная, была взята под стражу и этапом отправлена на родину.

Жандармы разделили испуганных пассажиров так быстро, что родственники и знакомые, оказавшиеся в разных лагерях, даже не успели попрощаться. Моя бабушка только и успела, что взять у своего отца проездные билеты. И моей бабушки Евдокии тогда на полпути, в Пензе, пришлось одной, без совета с кем-либо, решать трудную задачу: ехать ли дальше в Сибирь, или возвращается обратно. Она вынуждена была задержаться в Пензе, чтобы попытаться встретиться с отцом, получить у него совет относительно того, как ей следует поступать, и узнать о дальнейший судьбе семьи своего отца. Но такая встреча не состоялась. Удалось только узнать, что все недоимщики с липовыми документами были в принудительном порядке отправлены этапом на свое прежнее местожительство – ходячие от Пензы до Тамбова шли пешком, кто не мог идти, а также вещи их, везли на подводах, мобилизуемых у крестьян соседних сел.

Моя бабушка на этот раз, похоже, приняла правильное решение – ехать в Сибирь, так как возвращаться в свою деревню не было никакого смысла. Там некуда было приткнуться: все хозяйство было продано, и потом не известно, когда туда придут пешком родные. Забегая вперед, скажу, что люди по этапу шли долго и тяжело; многие в дороге заболели, а некоторые и умирали. Из письма, пришедшего из России в Сибирь, узнали, что от мучительного перехода Пенза-Тамбов, тяжелого душевного переживания (пригнали обратно в деревню, а тут ни кола, ни двора) дедушка Петр Прохорович сразу заболел и умер.

В это время по всей средней России прошли крестьянские волнения, погромы. Крестьяне арендовали землю у помещиков на кабальных условиях. Давили непомерные подати, выплатить которые не было никакой возможности. Громили помещиков, поджигали их усадьбы. Тут помещики стали продавать землю в рассрочку, и братья моей бабушки купили по российским меркам много земли и стали жить богаче.

Ну а моя бабушка с моим отцом, пользуясь теперь только поездами (в связи со строительством новых железных дорог), без помощи всяких пароходов едут в Сибирь. И едут они не одни, а вместе с односельчанами, тоже разделенными со своими семьями, – Кузиными и Шуняевыми – мне пришлось потом хорошо знать этих людей, у нас были рядом пашни.

Поездом доехали до самого Ново-Николаевска. Тут уж был организован правительством переселенческий пункт. Правительство уже поощряло переселение людей из России в Сибирь в связи с прокладкой железнодорожного пути на Дальний Восток и в связи с необходимостью освоения сибирских земель (однако пензенский губернатор завернул людей обратно в Россию!). Сибири нужны были люди. В переселенческом пункте нашли подводы карасёвских мужиков, с ними и поехали.

Подъезжая к Карасёво, моей бабушке было о чем подумать. Ведь выехала она на этот раз в Сибирь с родным отцом и братьями, и в Карасёво она могла бы жить в своей семье, а может быть и у свекра, у Даниловых, если ее там встретят не очень сердито, не будут вспоминать взбалмошную ее поездку в Россию. Но, видишь, как получилось – на полпути власти разъединили, семью – старика-отца с братьями – отправили обратно пешком домой, а она опять возвращается одна с малолетним сыном. Теперь нет выбора, где жить. Путь только один – к свекру. К этому времени семья у Даниловых поубавилась – уехала к своему отцу в Россию жена покойного Степана. Семья состояла из пяти человек: свекор с свекровью, да их сын Николай Ефимович с женой и их малый ребенок.

Чем ближе подъезжали к Карасёво, тем тревожнее становилось на сердце. Как примут ослушницу? Несколько раз я слышал рассказ бабушки об этом волнительном для нее моменте в ее жизни. Отец мой вспоминал: «Приехали в Карасёво в теплую, ясную погоду в большой праздник – на Вербное воскресенье. Зашли в дом. Дедушка сидел на лавке около печи, дядя Николай сидел против окошка. Мать сразу упала дедушке в ноги, стала просить прощения, заплакал и я, припав к ногам деда. Дед ничего не говорил, по лицу его тоже текли слезы; он гладил теплой рукой по моей голове, приподнимая мое лицо. Дядя Николай поднял меня за руку и с улыбкой на лице сказал: "Что же ты плачешь, ведь ты домой приехал, не надо плакать,” и приласкал меня. И сразу по всему телу разлилась теплая, благодатная истома, победившей доброты и любви человеческой».

О первой этой встрече всегда так живо рассказывалось, что я картинно представлял себе о происходившем там с самого моего детства. И когда много позже я впервые увидел знаменитую картину «Возвращение блудного сына», сразу отождествил ее со сложившейся в моей памяти картиной встречи моего отца со своим дедом. Моему отцу, скорее всего, тогда было лет двенадцать, он был поменьше того отрока, изображенного на картине. И обут мой отец был не в опорки, как тот на картине, а, вернее всего, в российские лапти. Остальное все было схоже. После рассказов о встрече я часто воочию видел стоящего на коленях моего отца – мальчика, уткнувшегося лицом в ноги деда, покорно испрашивающего милостину на прощение, мир и любовь. А никакой вины не было у мальчика, а было понимание своего сиротства, бедности, беспомощности и, наверное, чувство неловкости за свою мать, совершившую легкомысленную поездку в Россию. Но слава Господу Богу, он увидел невинные слезы ребенка и сразу воцарил мир и радость среди тех, кто только что приехал, и тех, к кому приехали.

Возрадовалась душа моего отца от добрых слов, не только пояснивших, но и утвердивших желанную мысль: что приехал он не к каким-то родственникам, а приехал домой! И отлегло на сердце, жизнь враз стала прекрасной и веселой. Он с большой охотой и старанием стал помогать по хозяйству своему доброму дяде Николаю. За время их отсутствия двор Даниловых стал богаче: прибавилось скота, птицы, больше обустроилась усадьба. До Пасхи оставалось ровно неделя, наступала весна. Каждый день, утром и вечером, с церковной колокольни – она находилась близко, на Горе – разливались по селу красивые звуки благовеста, призывающие православных прихожан, кто еще не успел, помолиться, исповедоваться и причаститься по случаю Великого поста.

Днем, целый день, на улице – то резали резку коням впрок для Пасхи, то пилили жерди на дрова. Отец мой вспоминал: дядя Николай жалел его, не позволял ему делать тяжелую работу, всегда, видно, помнил, что он сын Прокопия, любимого старшего брата, опекал его, был его наставником. И молиться они ходили в церковь вместе на последней неделе поста – днем работали во дворе, а вечером шли в храм, и так продолжалось дня три или четыре. Уже на второй день после приезда бабушка повела моего отца в лавку к Зубковым, благо, жили рядом. В лавке сидела тетка Пелагея, бабушкина дочь. Они долго выбирали материю для рубашки, шаровар, примеряли ее к мальчику. Бабушка потом отдавала деньги за покупку, но тетка Пелагея не взяла и угостила их конфетами. Бабушка была рукодельницей, она успела к Пасхе пошить не только брюки и рубашку, но и украсила вышивкой ворот косоворотки черным шелком. Это была первая такая нарядная одежда у отца. Брюки из черной материи, рубашка из бордового сатина.

Дня за три до Пасхи тетка Татьяна Семеновна – жена дяди Николая – и мать отца под руководством бабушки начали печь куличи, варить холодец, красить яйца, которые собирал в гнездах мой отец. Эти гнезда показал ему дедушка и велел в конце каждого дня собирать яйца и относить их в дом. В ночь под Пасху пошли в церковь святить куличи только молодые взрослые. Они возвратились с куличами, яйцами и творогом, освещенными в церкви, только утром и сразу сели за стол разговляться. Но прежде чем сесть за еду, долго все молились, стоя перед образами. Еда была обильная, разнообразная и очень вкусная. В России такого никогда не было; вот оказывается, зачем люди принимали муки, перебираясь в Сибирь.

Отец эту Пасху в Сибири хорошо запомнил. День был солнечный, теплый. На широкой Большой улице зазеленела первая травка. Молодые люди, по-праздничному одетые, группами гуляли по улице – шли к Большому мосту на Гору и возвращались обратно. Прямо на улице недалеко от Зубковского дома, были устроены из бревен и канатов большие качели для взрослых и детей. Там всегда была молодежь. Парни ухарски раскачивали широкую доску, на которой сидела целая куча девок. Здесь же на скамейке сидел гармонист в окружении молодежи. После почти годовалого отсутствия мой отец встретил своих сверстников, с которыми ходил в школу. Встретиться с товарищами было интересно и радостно.

После обеда к Даниловым пришла тетка Пелагея, красивая, нарядная и немножечко хмельная, в сопровождении своего молодого мужа Зубкова Филиппа. Пелагея угощала всех конфетами, весело разговаривала. И тут сразу начали собирать праздничный стол. Филипп, сын старика Федора Зубкова, тоже был подстать своей жене – приятной наружности и большой весельчак, за столом, за выпивкой – шутил, смеялся, охотно разговаривал.

На второй день Пасхи утром отец, в сопровождении бабушки и своей матери, пошел в церковь. День опять был теплый, хороший. Большой колокол на церкви призывно, по-праздничному приглашал людей к молитве. Люди шли по всей ширине улицы, группами и в одиночку, многие с детьми. Особенно много шедших в церковь было у Большого моста. Здесь сходились люди из всей Тамбови и Хлыстов. Когда подходили к Арапихе, то увидели, как высоко поднялась вода в реке, затопила луг, подошла к самым пролетным балкам моста. Небольшие полурастаивающие льдины с шуршанием проносились под мостом. Перейдя мост, свернули вправо, стали медленно подниматься в гору по Черепановскому взвозу, и сразу оказались на церковной площади, обширной, окруженной большими домами. Тут было многолюдно, люди со всех сторон тянулись к церкви. Кучка мужиков толпилась у винополки [2] с широко, по-весеннему открытыми дверями. Бывшие жители России тут в Сибири, впервые по-настоящему праздновали самый большой христианский праздник. Всю неделю, с утра до вечера, не умолкал колокольный звон. Было заведено, что в пасхальные дни каждый человек может подняться на колокольню и звонить в большой колокол. Обычно, это были молодые ребята – с большим интересом группами они поднимались наверх и по очереди звонили. Интересно было с высокой колокольни посмотреть на свое село и ближайшие окрестности. Все это происходило благочинно под наблюдением звонаря. Одна группа спускалась, другая занимала ее место, и снова разливался над селом праздничный звон

Пришла пора очень важная на селе – пора весеннего сева. Тут уж не зевай и не ленись, если хочешь быть с хлебом. Всю зиму переселенцы усиленно занимались заготовкой строительного леса и обустройством своих хозяйств. Теперь же оставили эту работу и, как по команде, дружно выехали на поля пахать и сеять.

Отец мой тут, как нельзя, кстати, оказался в семье своего деда, тут для него оказалось работы невпроворот. Дядя Николай пахал, а отец следом на двух лошадях боронил, ехал с боронами за дедом, который рассевал зерно из лукошка горстями. И дело шло споро. В обеденный перерыв, пока дядя Николай варил обед на таганке [3] , отец верхом вел всех лошадей на водопой, почти за целую версту, на Озерки, а потом, спутав их, отпускал пастись на зеленую травку. Каждый двор старался как можно быстрее закончить сев. От этого напрямую зависел будущий урожай. И поэтому работали с раннего утра до позднего вечера с двумя перерывами на обед и отдых, и кормежку лошадей, которые от тяжелой работы уставали.

Пашня, на которой Даниловы сеяли уже второй год, была не очень далеко от села, но на ночлег уезжал домой только один дед, а отец с дядей Николаем оставались ночевать в поле. Так было легче для коней и для них самих. Лошадей вечером сразу пускали на свежую траву, а сами уже в потемках, сварив ужин и поев у костра, ложились спать на прошлогоднюю солому, постелив под себя шубы и укрывшись большим тулупом. Так было спать в поле даже очень интересно: было еще прохладно по ночам, а под тулупом тепло и мягко, на темном небе бесчисленное количество звезд. Воздух чист и свеж, дышится легко. После дневной усталости засыпали мгновенно и спали здоровым сном всю ночь беспробудно. Дядя Николай вставал с рассветом, отца не тревожил, запрягал лошадей и начинал пахать. Дед приезжал тоже рано. Он будил внука; дядя Николай выпрягал из плуга лошадей, садились завтракать сами и давали лошадям овса. Вкусным казался только что выпеченный утром белый пшеничный хлеб с холодным свежим молоком и испеченными яйцами. В это время и пахарей старались кормить хорошо и лошадям овса не жалели.

И опять начиналась работа – пахать, рассевать зерно, боронить и так до самого вечера. Дед, рассеяв зерно, давал внуку установку – как надо боронить – на полную борону или вполбороны, а сам ходил по вспаханному полю смотрел, хорошо ли закрыто рассеянное зерно. Иногда движением рук он показывал внуку, где еще надо проехать разок или два. Внук без слов понимал, что просил дед сделать и выполнял его распоряжение, как надо. Солнце поднималось все выше, становилось все теплее и теплее, высоко над землей поднимались и зависали в воздухе жаворонки. Их беспрерывное убаюкивающее пение как-то успокаивало, умиротворяло душу. Лошади одна за другой тянули борону по пахоте, не торопясь; сидеть верхом на коне было удобно и приятно.

Вся неделя проходила в такой напряженной работе – устали и кони и люди. Требовался хоть небольшой отдых. В субботу вечером выпрягали лошадей из плуга и борон и теперь уже все ехали домой. После недельного отсутствия село казалось многолюдным. На большой улице воздвигались все новые и новые дома из сосновых бревен. Дома встретили хлебопашцев, своих кормильцев, с радостью и лаской и сразу направили мужиков в баню, которая была уже приготовлена. За ужином бабушка угощала их хорошо, всем было известно, что неделя пусть и не легкой работы сейчас в поле, будет кормить людей целый год.

В воскресенье отдыхали все: лошади вольно паслись на хорошей траве в обширной поскотине, мужчины отдыхали дома, только дед ходил по двору, что-то делал по мелочам, что-то поправлял.

А у отца была долгожданная встреча с товарищами, походы на реку Арапиху и в центр села на Гору. А в понедельник с самого утра опять в поле – опять пахота, сев и боронование. В отличие от России, где из-за малоземелья сеяли мало, а чтобы посеять больше, надо было арендовать землю у помещиков, платить за нее, тут в Сибири земли было много, притом хорошей и это возбуждало большое желание успеть весной посеять как можно больше, чтобы весь год жить лучше, богаче. Вот изо всех сил и старались весной как можно больше рассеять в землю зерна, чтобы осенью собрать его в десять раз больше. После весеннего сева приходилось отцу пасти своих овец, пока не был нанят общественный пастух. А там скоро наступало время сенокоса, а потом и страда – уборка урожая – самая трудоемкая и тяжелая работа. Зимой отец ходил в третий класс церковно-приходской школы. На этом его образование в школах закончилось.

С каждый годом количество скота, домашней птицы у Даниловых увеличивалось, расширялись и посевные площади. Подрастал и мой отец, все больше годился в хозяйстве для выполнения разных работ. Пищи, при том хорошей, в семье хватало круглый год, а вот, чтобы денег скопить, то этому желанию мешали две причины: были дешевые цены на все, что они производили (пуд пшеницы стоил 25 коп.). И второе – не было сельскохозяйственных машин, они бы позволили значительно увеличить площади посева.

Однако и при тяжелом ручном труде семья с каждый годом более твердо становилась на землю, стала жить с достатком. Неплохой доход приносило заготовленное на зиму для продажи сено. В то время через Карасёво в зимнее время шли большие обозы купца Владимира Горохова. Из Бердска в Камень-на-Оби и Сузун они везли самый разнообразный товар фабричного и заводского изготовления, а обратно – зерно, туши мяса, иногда руду. Эти обозы в народе называли «тысячниками». В каждом обозе было пятьдесят подвод и каждая подвода везла по двадцать пудов, а весь обоз вез тысячу пудов. Таких обозов было несколько, они ходили по какому-то графику и два обоза в одном селе на ночлег, как правило, не останавливались. В каждом «тысячнике» кони были подобраны одной масти. Сбруя, дуги, сани тоже были одинаковые. В селе так и говорили: завтра к нам должен прийти гнедой (или вороной, рыжий, серый) «тысячник». На дороге «тысячник» растягивался на целых полверсты.

Крестьяне не любили встречаться в пути с таким обозом. Едешь ли ты с большим возом сена или с каким другим тяжелым грузом, все равно при встрече надо сворачивать с дороги, а иногда лезть в глубокий снег и долго ожидать, пока проедет весь обоз. Порой это ожидание сопровождается насмешливыми шутками бывалых гороховских ямщиков: «Нос у тебя весь побелел, три снегом!», кричали они крестьянину.

Впереди всех в обозе, пятьдесят первой подводой, едет старший обоза. Он задает скорость движения обоза и везет запасные дуги, сбрую – все, что может сломаться, порваться в пути, чтобы, не задерживаясь долго, сразу можно было бы заменить.

На остальных подводах – один возчик на две, три и даже на четыре подводы, в зависимости от характера груза. Когда водку везут – один возчик на две подводы, когда металл, сельхозмашины или зерно – один возчик на четыре подводы. В Карасёво все обозы ночевали, когда ехали в прямом и обратном направлении в заранее определенных пяти-шести крестьянских домах, на Большой улице. Охрана в ночное время обоза, даже когда везли водку, производилась только собаками. Эти собаки во время движения обоза спали на возах, а ночью никого из посторонних не подпускали ни к возам, ни к лошадям. Эти собаки были принадлежностью обоза, являлись собственностью купца.

Рисунок 7. Пароход купца Горохова «Мельник»

Вот для этих обозных лошадей еще с осени закупалось у крестьян сено в большом количестве. Проезжал по Карасёвской дороге в зимнее время и сам купец – старик Горохов. Это было для села большим событием. За неделю до его приезда в Карасёво на двор к Зубковым пригоняли из Бердска выездных лошадей, которые, отдохнув здесь, потом должны впрягаться в экипаж тройкой и скакать до города Камня-на-Оби взамен лошадей, проскакавших от Бердска до Карасёво. Появлялся тут заранее и один из управляющих купца, чтобы к приезду хозяина устроить ему надлежащие условия для краткого его пребывания здесь. Горохов ехал в Камень с главным управляющим для решения своих коммерческих вопросов в главной точке закупки зерна и мяса и, вероятно, чтобы проверить состояние одного из своих пароходов, который не успел вернуться осенью в Бердск из-за внезапного ледостава на Оби и вынужден был зимовать там.

Рисунок 8. Дом купца Федора Зубкова в Карасёво в нач. ХХ в. После Зубковых в доме была аптека, телеателье. Далее дом был разобран и перенесён в г. Черепаново, и в нём до сноса в 1980 г. располагался народный суд.

В большом Зубковском доме, к которому уже были сделаны две пристройки с отдельными входами, с некоторым волнением готовились к приему высокого гостя. Что ни говори – встретить и устроить на ночлег надо было купца первой гильдии. Их, таких купцов, во всей Западной Сибири было всего три человека – он, Горохов, который, наверное, сейчас уже подъезжал к Карасёво, да два купца в губернском городе Томске – Вторгов, да Кухтерин – и все.

А некоторое беспокойство было оттого, что было известно о нелегком характере купца, особенно когда он пребывал в подпитии. А Зубковы были людьми во многом зависимыми от купца Горохова. В день приезда его в доме все было готово к приему важного гостя: была приготовлена еда всякая по рекомендации находившегося здесь гороховского человека, поддерживалась в готовности истопленная еще с утра баня, хорошо были протоплены печи в комнатах, предназначенных для приезжающих, наведен порядок на гороховских складах и в своей лавке, широко расчищен двор от снега. За воротами, на улице, все время кто-нибудь дежурил, чтобы вовремя предупредить о подъезжающем экипаже. Больше всех волновался гороховский человек, и его волнение передавалось Зубковым.

Тройку Горохова, спускающуюся с Горы на мост по Черепановскому взвозу, заметили сразу. Все мужчины Зубковы, предводимые управляющим купца, вышли во двор встречать, открыли ворота; женщины приникли к окнам. Во двор въехал необычный экипаж, запряженный тройкой лошадей, и два верховых всадника. Невиданный доселе красивый крытый возок, покрытый черным лаком, с остекленными окнами и медными блестящими ручками на дверях, остановился у самого крыльца. Дорогие, чистокровные лошади, проскакавшие семьдесят верст, были покрыты инеем и сейчас стояли спокойно, довольные окончанием длинного пробега. Первым из возка поспешно вылез главный управляющий и стал помогать купцу выйти наружу. Горохов был облачен в длинную мохнатую доху, на голове был такой же мохнатый треух с опущенными ушами. Его довольно высокая фигура, с широким лицом и бородкой и в таком одеянии, выглядела весьма внушительно. Он изучающе, без особой доброжелательности, посмотрел на встречающих его мужиков, поздоровался с ними, и они повели его в отведенные комнаты, где женщины уже успели зажечь лампадки.

Уставший в дороге Горохов, в баню мыться не пошел. Отогревался в теплых комнатах. За ужином Горохов сидел в красном углу, под иконами. Рядом с ним сидели карасёвский священник, а вокруг стола – зубковские мужчины и управляющие купца. Когда-то давно Горохов участвовал в строительстве карасёвской церкви, а совсем недавно подарил большой колокол – отливал колокол для Бердского собора, одновременно отлил и для Карасёво, за что весь приход и священник были ему благодарны. Я мальчишкой поднимался на колокольню и вблизи видел этот большой колокол. На нем было отлиты с одной стороны какие-то славянские слова из святого изречения, а с другой стороны: «Купец первой гильдии Горохов».

На второй день утром Горохов осмотрел свои склады, потом зубковскую лавку и остался осмотром доволен. Потом он попросил управляющего принести из лавки кашемировые платки. Один из них и самый дорогой, который никто не мог купить долгое время, он лично накинул на плечи старой хозяйки со словами: «Это тебе за то, что умеешь готовить хорошие боровые грузди». Остальные платки подарил снохам.

Утром, за завтраком, когда Горохов стал есть жареного поросенка, он попросил подать ему чайную чашку огуречного рассола (хорошо, что был заранее приготовлен по совету управляющего). Ел и припивал рассолом. Похвалил рассол и попросил налить еще, а управляющему наказал, чтобы узнал, как солить огурцы, чтобы получался такой рассол.

Хороший подарок от Горохова получил и Филипп, младший сын Зубкова за хорошее ведение дел на складах.

Отъезжал купец после обеда. Перед отъездом прямо в доме Зубкова священник со своим хором отслужил молебен о его благополучном путешествии. На улице против дома Зубковых, собралось много людей, взрослых и детей, чтобы проводить богатого купца и посмотреть на его выезд. Горохов в сопровождении большой свиты во главе с попом и старшим Зубковым вышел из дома, поздоровался с людьми и велел управляющему одарить всех конфетами и пряниками. И как только стал подходить к своему крытому возку, чтобы садиться в него и ехать, враз грянул колокольный звон. Звонили во все колокола. И Горохов понял, что это делается в честь его отъезда. На лице купца просияла довольная улыбка. Он дотянулся окутанными дохой руками до шапки, снял ее и, повернувшись лицом к церкви, три раза перекрестился. Все взрослые люди стразу последовали его примеру. Потом купец с обнаженной головой поклонился собравшимся людям, затем гостеприимным хозяевам и попу, и влез в возок. В следующий миг тройка обновленных лошадей, управляемая бородатым кучером, выскочила за ворота и понеслась вверх по Большой улице под торжественный колокольный звон, держа курс на Шурыгино, Шипуново, Сузун и Камень-на-Оби. А впереди этой тройки на целую полверсту скакал верховой, требуя от встречных освободить дорогу для бешено мчащейся кареты, установленной на полозьях. Сзади сопровождал карету второй всадник, как бы прикрывал ее.

Спустился с крыши двухэтажного дома Василия Андреевича, что стоял наискосок от Зубковского дома, и подошел к толпе людей молодой парень – работник Зубкова. Он тоже считал себя героем дня. Это он подал знак на церковную колокольню взмахом флага из слухового окна крыши: «начать звон». А ему подал сигнал носовым платком Зубков Филипп. Парень хоть и замерз на крыше в ожидании, но был доволен, что сработал он, как надо, не подвел Зубковых. Толпа еще долго гуртовалась против дома Зубкова. Управляющий раздавал конфеты и пряники, ему помогала Пелагея.

Очень любознательный мой отец, будучи в то время подростком, жил рядом с Зубковыми и с интересом наблюдал всю эту картину. Часто забегала к своей прежней семье через специально сделанную для нее калитку в заборе Пелагея, тоже рассказывала о пребывании в их доме почетного гостя – чем занят он, как ведет себя, посвящала в тайные договоренности относительно колокольного звона в честь отъезда купца, показывала в окно на притаившегося на крыше соседнего дома паренька, снабженного флагом, изготовленном из цветной наволочки.

Возвратился Горохов через несколько дней в хорошем настроении. Видно, был доволен результатами своей поездки. В Карасёво у Зубковых он задержался всего на несколько часов, пока обедал, и пока в экстренном порядке дядя Николай и дед Ефим Даниловы изготовляли в своей кузнице какие-то железные хомутики для усиления крепления кареты к полозьям саней. Горохов разрешил Зубковым отпускать в долг больше товаров другим селам со своего склада, а также получать товары для своих магазинов на льготных условиях.

Вместе с Гороховым выехали от Зубковых все его люди. Опять поскакал впереди тройки верховой, расчищать впереди дорогу. Это не была прихоть купца, а была необходимость: только так можно было обеспечить быструю езду. А все дело в том, что в Сибири зимой бывает очень глубокий снег, а дорога зимняя на отдельных участках накатана узкой, на проезд одних саней. И если не расчищать дорогу впереди, то тройка очень часто будет догонять или встречать крестьянские повозки и объезжать по глубокому снегу, отчего резко замедлится скорость езды, и устанут лошади. Крестьяне, если их заблаговременно не предупредить, при встрече с быстро едущей тройкой будут долго думать – съезжать им с дороги или нет. Да и сворачивать свои подводы в стороны – в снег они будут долго, особенно когда едут с нагруженными возами.

Натренированный верховой всадник еще издали при встрече машет красным флажком, требует незамедлительно освободить дорогу идущей сзади тройке. И если подводы с дороги съезжают медленно, он, поравнявшись с повозками, резко стегает длинным хлыстом по спинам крестьянских лошадей, а иногда и по спинам зазевавшихся седоков. И ничего, крестьяне не обижались – и никому не жаловались на эти, в сущности, незаконные действия знатных вельмож, а, скорее, принимали это за веселые эпизоды. Поэтому, крестьяне, заслышав звон колокольчика верхового, чтобы избежать кнута, сами старались побыстрее освободить дорогу, съезжая в снег.

Рисунок 9. Здание Народного суда в Черепаново, бывший дом купца Зубкова, середина ХХ в .

Семья Зубковых осталась довольной их посещением столь знатным человеком – все обошлось несмотря на опасения как нельзя лучше. Главное – ближе познакомились с именитым купцом, находясь в деловых связях с которым можно успешнее было вести свои торговые и хозяйственные дела. Но были и некоторые неприятности от посещения купца. Это неудовольствие исходило от старой хозяйки Зубковых, которая никак не могла угомониться, успокоиться от нанесенной ей обиды. «Ведь это надо же, опозорил на все село, – сокрушалась старуха, – Хорошо, что никто из посторонних не слышал. Так старались приготовить лучшие кушанья – и куры, и гуси, и поросята молочные, да и рыба красная привезенная с Оби, и соусы разные (как велел управляющий) и блинчики тонюсенькие с бумагу. И хоть бы одно слово похвальное, как будто бы постные щи ел в Великий пост. А тут, видишь, ему огуречный рассол понравился! Этого огуречного сока люди целыми кадушками по весне в помойные ямы сливают. А у них, у Зубковых, выходит, на праздничном столе ничего кроме огуречного сока лучше и не было. Ох, опозорил нас купец, да еще как опозорил! Узнают об этом на селе люди, будут целый век попрекать. И самое обидное – подарок воздали мне за огуречный рассол и грузди. А как же, ведь ничего лучшего купец на моем столе не нашел. Слава Богу, что хоть рассол не успела вылить на помойку. Нет, не нужен мне такой подарок. Бери себе, Пелагея, этот платок, носи, а я до него не дотронусь, прости меня грешную, Иисус Христос». Так негодовала Зубкова старуха. Все это рассказывала в доме своих родителей Пелагея, забегая к ним по несколько раз на день.

Молодая, цыгановато-красивая, добрая по характеру и умная Пелагея пришлась в доме Зубковых «ко двору» – старики благосклонно относились к жене младшего сына Филиппа. Потому-то и определили им, самым младшим, лавку при доме в Карасёво. И, к некоторому неудовольствию среднего сына, ему была передана лавка в соседнем селе Шурыгино, а старшему – на станции Черепаново. В сущности, Филипп с Пелагеей с помощью старика Зубкова владели всеми гороховскими складами и своей лавкой. Когда было надо – им помогал Зубков-старший. Они могли заменять друг друга, но, в основном, Пелагея торговала в лавке, Филипп – на складах. Позже у них напротив своего дома, через дорогу, появился маслобойный завод, но там руководили наемные люди. Над всем этим доглядывал старик Зубков. Лавка – это довольно большое помещение, была встроена в очень большой, но некрасивый зубковский дом, который после многократных пристроек тянулся куда-то внутрь двора. В лавке были три двери – одни выходили прямо на улицу, оббиты железом и окрашены зеленой краской, как и весь фасад дома. Через эти двери ходили покупатели. Вторые двери вели в склад, пристроенный из кирпича к лавке. И третьи двери вели в покои жилого дома.

Зубковы особенно не разбогатели, они как-то стеснялись богатства и не стремились к нему, чтобы выделиться среди своих односельчан. Ведя торговлю, они на многие товары – мелкие, первой необходимости – вообще не делали никаких наценок, на другие товары были наценки ниже, чем у других. Много товара продавали в долг. И были случаи, долг этот не возвращали. Покупатели-односельчане все это знали и старались совершать свои покупки в зубковской лавке, и все больше с годами росла добрая популярность Пелагеи, которая продавала свои товары подешевле других, могла продать и в долг, когда у покупателя складывалось тяжелое положение с деньгами.

Рисунок 10. Потомки Федора Зубкова

Зубковы не брезговали заниматься и хлебопашеством – засевали большие площади, имели необходимые сельхозмашины для обработки земли. Но землей занимались больше наемные люди. Более дорогим и желанным для них делом было разведение и выращивание дорогих коней. Это занятие, наверное, приносило им ощутимые доходы.

Как бы не желали Зубковы не выделяться среди других односельчан, они, безусловно, были самыми богатыми людьми в своем селе – три магазина в разных пунктах, маслобойный завод, конезавод, много домашнего скота, птицы, большие посевные площади. И хотя во всех пунктах расположения магазинов были построены хорошие жилые дома, Зубковы все три брата и отец, еще долгое время продолжали жить вместе в своем большом карасёвском доме. Но потом безраздельным хозяином этого дома, магазина, маслобойного завода и всего другого, что было у них в доме и во дворе – станет Пелагея Зубкова – тетка моего отца. Но это потом, когда уже не станет стариков и Филипп Федорович не вернется с войны 1914 года, куда он был призван в качестве какого-то младшего офицера.