ДАНИЛОВ Г.И. Воспоминания. Часть 3

Воспоминания

Данилов Г.И.,

сибиряк, уроженец села Карасёва Новосибирской области

Аннотация. В начале нынешнего года потомку Григория Ивановича Данилова (1919–16.03.1997) Алексею Николаевичу Осадчему удалось выпустить книгу воспоминаний своего предка — родного брата его деда. Книга в твёрдом переплёте получилась объёмной и красочно иллюстрированной авторскими рисунками, но вышла ограниченным тиражом. Поэтому наш журнал с разрешения А. Н. Осадчего продолжает публикацию фрагментов из этой книги. Они взяты из разных частей издания и посвящены религиозной составляющей жизни русской сибирской деревни. В них сохранились уникальные сведения о быте крестьянства на переломе эпох, о церковных праздниках и обрядах. Эти материалы являются живым свидетельством крепкой веры наших предков.

Ключевые слова:Томская губерния, Новосибирская область, с. Карасево, Черепановский район, с. Шипуново, Бердск, Даниловы, купец Горохов, Зубковы, переселение в Сибирь.

«Всё, что помню…»

Часть 3. Кончина купца Горохова

(начало в номере 33, 34)

Весной в Карасёво пришла весть о кончине в Бердске купца первой гильдии Горохова-старшего (Владимира Александровича, 1849-1907). Специальные нарочные ускоренным аллюром по эстафете проследовали из Бердска в Камень-на-Оби, извещая на своем пути настоятелей церквей и торговые лавки о смерти их великого покровителя и шефа.

В Карасёво курьеры вместе с Зубковым съездили с нерадостной вестью к священнику отцу Порфирию (Парфирию Афанасеевичу Васильеву) и вскоре отбыли на Зубковских лошадях до большого села Шипуново. Вечером того же дня печальный звон колокола созывал недоумевающих прихожан в церковь. Отец Порфирий с паперти возвестил народ о почившем благодетеле Карасёвской Никольской церкви, купце первой гильдии, рабе Божьем Горохове; рассказал о многочисленных больших его пожертвованиях сему храму. Была отслужена панихида об усопшем. Старик Зубков, несмотря на недомогание, выехал со своим сыном Филиппом, который являлся торговым агентом купцов Гороховых, в Бердск на похороны. В Карасёвской церкви каждый день до самых похорон читали псалтырь по покойному.

Рисунок 1

Усопшего именитого купца, его сыновья (а их было четыре или пять) долго не предавали земле – надо было дождаться приезда с различных мест большой армии Гороховских служащих[1]. Были сняты с рейсов с приказом в срочном порядке вернуться в Бердск все Гороховские пароходы. Тело покойного находилось в городском соборе, построенном на его средства. Круглыми сутками без перерыва шла служба, в храме пел хор, читались молитвы, а по ночам монахи читали псалтырь. За сутки перед погребением прибывшие в Бердск пароходы умершего одновременно по команде загудели траурно-печально, оплакивая своего хозяина, ушедшего из жизни. Пароходы, не переставая гудеть, и каждый в отдалении один от другого, медленно передвигались по Оби в пределах Бердска и его окрестностей, видимо, старались, чтобы в любом доме этого города люди слышали траурные звуки и вместе с хозяевами этих пароходов сопереживали великому непоправимому горю. И так продолжалось целые сутки, днем и ночью, без перерыва, что повергало жителей Бердска и окрестных сел в необыкновенное волнение и уныние. Зубковы рассказывали, что они в эти несколько дней нахождения в Бердске от царившей там обстановки были очень измучены, а в последнюю ночь от тревожных пароходных гудков не спали совершенно. Все эти дни как-то надрывно гудел главный колокол собора, где находилось тело Горохова. Спешно строился под алтарем собора (около алтаря) склеп, куда должно было произведено первое захоронение (и, вероятно, последнее, ввиду нагрянувшей вскорости революции).

На похороны съехалось много народа, особенно духовенства, включая многочисленных монахов из ближайших монастырей. Большая делегация во главе с архиереем прибыла из губернского города Томска[2]. Ее привез Гороховский пароход, прекративший свой плановый рейс. Все дома в Бердске были заняты приехавшими людьми. Зубковы остановились в доме на купеческой усадьбе у какого-то старшего конюха.

Рисунок 2

Перед захоронением тело купца на руках было перенесено из собора на речную пристань и помещено на открытую палубу самого комфортабельного парохода «Горохов» – такова была воля сыновей умершего. Филипп Зубков был тоже удостоен чести среди многих других нести на руках умершего купца, у которого он состоял на службе. Впереди гроба монахи несли хоругви, иконы, за ними священники и церковный хор, а следом, на целую версту, растянулась процессия соболезнующих и сочувствующих. Люди по рангам были посажены на пять Гороховских пароходов, которые один за другим поплыли вниз по Оби. Впереди плыл «Горохов», который на своей могучей спине-палубе в последний раз вез Горохова-хозяина. Палуба была убрана приспущенными флагами, церковным хоругвями. Посередине на возвышении, весь в венках и цветах, стоял гроб, накрытый какой-то блестящей ризой в окружении многочисленного духовенства в облачениях. Все это в солнечный весенний день под жалобное церковное пение ярко блестело нарядным убранством, поражало людей своей необыкновенной значительностью всего происходящего в данную минуту под голубым небом на синей глади Оби, на белых как лебеди пароходах. Казалось, купца прямой дорогой провожают прямо на небеса, в рай. Торжественное церковное пение, хватающее за душу живых людей, достигало берегов, где против сел стоял народ с обнаженными головами мужчин и плачущими в белых платках женщинами. Когда переставал петь хор, возобновлялись пароходные гудки, тревожные и скорбные, как бы призывающие людей, что стоят на берегах, понять, что случилось страшное, непоправимое. Начинал гудеть флагман эскадры «Горохов» своим красивым мощным басом, потом поочередно другие четыре парохода, и снова оглушительно-раздирающие – флагман, словно изо всех сил старался разбудить заснувшего вечным сном хозяина.

Так доплыли до Ново-Николаевска – 30 км. Дойдя до железнодорожного моста через Обь, пароходы построились в круг и стали медленно кружиться на широкой реке на виду всего города, расположенного на пологой местности. В этой круговерти была также отслужена панихида и рыдали по покойнику пароходы. Весь берег был усыпан людьми, пришедшими проститься со знаменитым купцом. Сыновья умершего не случайно привезли сюда тело Горохова: уж очень он много значил для этого города. Совсем недавно был открыт здесь один из лучших в Сибири «Торговый Дом», кстати, до наших дней сохранивший это название. Тут же, на главной магистрали города, на Красном проспекте, достраивался на средства купца православный собор. Большие пожертвования купец Горохов сделал в этот новый город – и в больницы, и в школу, и в сиротский дом. Всей торговлей в этом городе владел он, никого больше не допускал.

В Бердск возвращались в таком же порядке: пели молитвы певчие, гудели по очереди пароходные гудки. На пристани под прощальные гудки пароходов тело покойного было перенесено на катафалк, запряженный единственной лошадью – серым в яблоках жеребцом – любимцем и гордостью покойного, которого вели на растяжках два дюжих конюха. Жеребец вел себя нервно, вздрагивал, косил свой красивый глаз на накинутую на него траурную попону, на необыкновенную повозку, мотал головой, всхрапывал. Хозяин, когда приходил полюбоваться жеребцом, всегда скармливал ему по фунту сахара. Тем и приучил к себе строптивое и необыкновенно красивое животное. Другим он это делать запрещал. Хотя конюхи для завоевания доверия у коня тайком это делали – это поведал Зубковым старший конюх.

Последний раз приезжий архиерей в соборе отслужил панихиду по усопшему купцу первой гильдии. В последний раз дружно прорыдали на Оби пароходы, и по траурному отзвонили колокола на Гороховском соборе. И сразу стало непривычно тихо, все кончилось. Обалдевшие от такой длительной какофонии, Зубковы не чаяли, как быстрее вырваться из затянувшегося траурного плена. Старик Зубков сказался больным и, не дожидаясь поминок и раздачи памятных подарков, в ночь с Филиппом выехали на своих лошадях домой.

Рисунок 3

Церковные праздники

Рождество Христово и Святки

Рождество Христово или просто Рождество, как у нас называли этот праздник, был вторым по величине и по значению праздником после Пасхи. Этот праздник праздновали три дня, а то и четыре. И рождественские морозы, которые были в это время, не мешали людям праздновать, ― ходить к близким в гости, а молодежи собираться в Народном Доме для плясок и песен. Приходили родственники, близкие и дальние, соседи в праздничных одеждах, поговорить о том, о сем, поделиться новостями, узнать, что пишут в газете «Сельская жизнь»; пощелкать жареными семечками.

В первый день Рождества служба в церкви у нас производилась c вечера и до утра – почти как на Пасху. В церковь в этот день обычно уходили наши мужчины и наши сестры поздно вечером, а мать и бабушка оставались дома; они вставали рано и продолжали заниматься приготовлением праздничной пищи. Это раннее праздничное утро было для меня всегда необычным, и я его никогда не просыпал. Заслышав, как мать с бабушкой начнут что-то делать у русской печи, я вставал с кровати и, видя тускло освещенную щель в неплотно прикрытой двери, шел туда и влезал на печь в предчувствии чего-то необычно интересного.

Мать с бабушкой продолжали тихо возиться около печи. В большой избе полумрак: маленькая лампа освещает только пространство у самой топки печи. Я лежу и немного волнуюсь в ожидании редкого события. И вот оно «необычно интересное» не заставило долго ждать. Сначала с улицы послышался лай Дамки, потом шорох на крыльце, открылась незапертая наружная дверь, протопало много ног по половицам в сенях, и во входную дверь вваливается ватага – одни побольше, другие поменьше. Они останавливаются у самого порога и дружно снимают шапки. И, нисколько не мешкая, тот, кто впереди начинает, другие подхватывают, петь:

Рождество Твое, Христе Боже наш,

Возсия мирови свет разума:

В нем бо звездам служащии звездою учахуся,

Тебе кланятися, Солнцу правды,

И Тебе ведети с высоты востока:

Господи, слава Тебе!

Мальчики пели вразнобой, искажая и без того трудные славянские слова молитвы. Пропели они быстро, на одном вдохе, словно их кто-то очень торопил. Пропели и, смутившись, враз замолчали.

Я лежал на печке и с великим любопытством смотрел на них, стараясь опознать этих ребят. Но большая лампа у нас еще не была зажжена, и у порога были плотные сумерки. Я никого не мог узнать из этих ребят. Мать давала заранее припасенные медные монеты старшему из них и еще какую-то стряпню, и они, опережая один другого, выбегали из избы, шли дальше «славить Христа». Именно так называлась эта крестьянская акция, которая проделывалась детьми в первый рождественский день рано утром. На мой вопрос, чьи это ребята приходили славить Христа, мать или бабушка отвечали, называя, либо Гаврюшку Попова с ребятами из Подберёзовки, или Шатохина Мишку с ребятами из Кабелёвки. Я знал этих ребят, но у себя дома я не мог их признать ни по голосу, когда они пели, ни по внешнему виду при плохом освещении.

Прошло много времени, и вот уже вторая группа детей буквально вбегает к нам в избу и останавливается у порога. Повторяется то же самое. Мать с бабушкой благодарят их, дают монеты и стряпню. На этот раз один из мальчиков держит в руке зажженный фонарь. Бабушка за это хвалит их, говорит, что они «со звездой путешествуют», так и должно быть по Евангелию.

Детей, пришедших в дом славить Христа, принято было встречать с благоговением: они, считалось, приносили добро в дом. В рождественское утро в наш дом обычно приходило три-четыре группы ребят по три-пять человек. Это совсем немного, ведь в каждом доме было помногу детей, да и улица наша была большой. Причина тут в том, что крестьянские дети очень застенчивы, они стеснялись вот так прийти в чужой дом и спеть там молитву. За несколько лет наблюдений я не раз видел, как, войдя в наш дом, дети внезапно робели, молчали, не начинали петь молитву. Иногда сбивались при пении, забывали следующие слова. А бывало, только один или двое поют, остальные что-нибудь невнятное пробурчат и замолкнут. В таких случаях к ним на помощь приходила бабушка ― подсказывала им и пела с ними. Хорошо, что это происходило при лампадном огоньке, а если бы при хорошем освещении, ребята еще бы больше робели. Может, по этой причине и не зажигали лампу в доме в то утро?

Сейчас уже не вспомню, когда и по какой причине у меня зародилось желание самому пойти славить Христа. Помню только, что по мере приближения праздника Рождества это желание усиливалось, а тревога за благополучный исход этого богоугодного дела увеличивалась. Конечно, лучше было бы идти славить Христа в компании ребят, но я знал, что мои товарищи Костя и Петя дяди Василия на это дело не согласятся. Так, вроде бы ребята разбитные, но пойти в чужой дом и там громким голосом как в церкви петь молитву – нет. На это их не уговорить, даже пытаться не надо. И с другой стороны, не примыкать же мне к малознакомым ребятам. Да им и не резон принимать меня, чтобы отдавать пай при дележе «наславленных» копеек. Выходило так, что надо было решаться идти одному, а это ведь в два раза страшнее. К этому надо добавить: я был совестливым, стеснительным ребенком. Стеснительным, но, похоже, не трусом. И потом у меня в характере проявлялась настойчивость: вот надо это сделать, и все тут. И это надо «гвоздем» сидело у меня в голове, не давало мне покоя. Это качество характера не раз потом проявлялось у меня в жизни.

За несколько лет наблюдений я ни разу не видел, чтобы человек ходил славить Христа в единственном числе. А мне предстояло идти одному, и это еще дополнительно меня смущало: все мальчики ходят славить гурьбой, а я – один. Как так? Может, вообще не положено ходить по этому делу одному? Все это будоражило мои мысли. Может, конечно, обо всем этом расспросить бабушку, но свое намерение я держал в секрете, не хотел, чтобы об этом знала наша семья.

После раздумий я все-таки надумал: идти славить Христа одному и только в один дом. Этот дом я сразу выбрал – Иван Полозов. Он подходил ко мне по всем статьям. К этому времени братья Полозовы разделились. Митьке построили дом в середине усадьбы, а Ивану – рядом с нами. Поэтому мне было удобно в потемках Рождественской ночи добежать до дома Ивана Полозова. Иван, как помните, доводился мне двоюродным братом, но не только он, но и его две старшие дочери были старше меня. Но главная причина, почему я выбрал Ивана, была не в том, что это была наша родня, и жила она рядом. Жена Ивана Апрасинья (та, что самые красивые опояски на селе ткала) была моей крестной. Ее отец Павел Антипчев был, на мой взгляд, интересным человеком. Он имел редкие для крестьянина вещи: бинокль, ружье, лодку, вероятно, проекционный фонарь. В темном подвале Полозова дома он показывал какие-то картины, которые я очень хотел посмотреть, но посмотреть мне их так и не случилось. Павел Антипчев заселял Полозово озеро разной рыбой. А потом плавал на озере на лодке, ловил рыбу. По-моему, во всем нашем селе больше ни у кого лодки не было. Невысокий, но под железной крышей дом Антипчевых стоял в конце большой улицы, и я, когда ехал на Ведохину пашню, с любопытством смотрел на этот дом и на их усадьбу, ожидая увидеть что-либо интересное.

Моя крестная Апрасинья внешне была женщиной, по правде сказать, совсем непривлекательной. Большой хрящеватый нос на каком-то бледном постном лице уродовал мою крестную. Говорили, что франтоватый, улыбчивый Иван с красивыми красными усами плохо относился к своей жене Апрасинье. И в связи с этим моя мать выговаривала ему за это. При этом внешнем недостатке эта женщина была редкая рукодельница и большая труженица. После смерти Харитины ― маминой сестры ― она одна вела большое хозяйство Полозовых при четырех мужиках. Но самым великим достоинством была ее безграничная ангельская доброта ко всем людям. Ни одного постороннего человека не отпустит из своего дома, не посадив его за стол или не сунув ему какую-нибудь испеченную завитушку. А меня, своего крестника, она особо выделяла. Бывало, играем где-нибудь далеко от их дома, она увидит, окликнет, подзовет и что-нибудь даст. Именно всем известная доброта Апрасиньи склонила меня выбрать их дом для прославления Христа. Я знал, что, если у меня что-то не получится, крестная по-свойски поправит меня в доброжелательной форме, и мне не будет обидно.

Слова молитвы я с помощью бабушки выучил загодя. Молитву я знал хорошо в своем доме, а в чужом от сильного волнения можно и забыть отдельные слова. Как правильно произносить слова молитвы, я думаю, знали немногие. Большая часть людей заучивала молитву со славянским произношением слов, в основном, по слуху. Поэтому при пении молитвы допускались большие искажения, которые, разумеется, имели место и в заученном мною тексте. Но тогда я это не знал, и это меня не волновало.

Вышел я из дома не замеченный матерью и бабушкой, хлопотавшими у жарко-горячей печи. И сразу побежал по протоптанной тропинке к Полозовым мимо нашего старого амбара. На дворе была темнота. Я, «славивщик»-одиночка, не хотел встречаться на улице с группами ребят ― еще начнут смеяться ― потому и вышел на свое дело пораньше. Сразу стал смотреть на дом Ивана ― тусклый огонек в окне. Хорошо, значит, Апрасинья встала, хлопочет у печки, а Иван, конечно, в церкви. Это даже лучше, что его нет дома. У крыльца меня встречает черный самый могучий пес ― сын Орла. Полозовы, разделив хозяйство, разделили и собак: Ивану достался черный, Митьке ― пегий, а у Романа и дяди Николая осталась мать этих кобелей, злая как змея. Черного я не боюсь, он мне знаком, я беспрепятственно прохожу в темные, но знакомые мне, сени. Не помню, как оказался в избе у порога. Помню только, что я замешкался, не увидев в избе ни одной живой души. После этой паузы, из-за печки, в тусклом освещении, вышла Апрасинья, подошла и, узнав меня, ласково спросила:

― Ты славить будешь, Гриша? ― я кивнул головой.

― Ну, тогда давай ― по-доброму сказала мне крестная, сняла с меня шапку и отправилась с ней к печке.

И пока она была ко мне спиной, я торопливо начал: «Рождество Твое Христе Боже наше…». Я старался петь на манер, как пели все ребята, приходя в наш дом в рождественские ночи. Заученные слова, одно за одним, произносились сами собой, безумно. Окончания слов я глотал, так как какие-то спазмы на щеках и губах стягивали рот, мешали правильно произносить слова. Самое страшное для меня было произнести нараспев первые слова. Слава Богу, что в это время на меня никто не смотрел: Апрасинья была ко мне спиной. Я думаю теперь, что эта добрая женщина сознательно сделала так, чтобы мне было легче побороть свое волнение и начать петь. Молитва короткая, и вот три последних слова: «Господи, слава тебе!» я произношу уже более спокойно и внятно. Крестная довольная, гладит меня по голове и дает мне пятак и какую-то сдобу.

Крещение Господне

В морозное время зимы наступал второй большой праздник ― Κрещение ― время самых сильных трескучих морозов, 19 января. По существу, с самого Рождества и до Крещения праздник не прекращался. Это время называлось Святками. Этот праздник праздновался весело, особенно молодежью. На Святках люди в дневное время заняты разными мелкими делами. Вечерами же никто не работал. Взрослые вечерами сходились, чтобы вести праздные разговоры. Молодые же люди, несмотря на мороз, табунились в группы, старались нарядиться в одежды, иногда в смешные. Ряженные, в сопровождении ребятишек, ходили по улицам, заходили в дома, желали хозяевам всякого добра, балагурили, шутили, шли дальше. Встречные пугались (или, может, делали вид, что пугались), убегали с дороги в сторону, в снег. И все это вызывало дополнительный смех, прибавляло веселья. Иногда им встречалась такая же компания ряженных; они с шутками-прибаутками не уступали дорогу друг другу. Это было самое интересное: нельзя было узнать переодетых и изменивших свои голоса, кто парень, кто девушка, и кто они на самом деле. Более сильная группа перетолкает всех в снег и «освободит» себе дорогу.

К празднику Крещения, как и к Рождеству, готовилось много праздничной еды. Из церкви в этот праздник приходили рано, почти в сумерках. С сильного мороза входили в теплую избу, снимали шали большие теплые шубы, тулупы ― сразу образовывались на широких лавках горы одежды. Приносили святую воду, давали выпить по глотку. В день перед Крещением бабушка давала мне кусочек мела и велела на всех наших постройках нарисовать крестики. Показала, как надо рисовать их. Бабушка просила, чтобы ничего не пропустить. Крестики ставить обязательно в первую очередь на всех дверях и воротах. И вообще, рисовать их надо везде, чем больше, тем лучше. Я с меньшими братьями Алешей и Шурой теплее одевались и шли рисовать крестики. Начинали с въездных ворот, дальше шли к старому амбару, сушилу, новому амбару, завозне и надолго задержались в пригонах ― здесь множество въездных дверей, ворот, перегородок, стен. Я ставил кресты на дверях и воротах, братья на всем остальном. На обратном пути зашли в баню ― и там рисовали крестики. Подошли к колодцу ― на минутку я замешкался: нужно ли на нем рисовать. Нарисовали и на колодце. В дом возвратились замерзшими, сделали отчет бабушке. Она похвалила нас. Ну и, конечно, дом снаружи мы тоже расписали, везде были видны белые крестики.

Святили и раздавали освященную на Крещение воду иногда в церкви, иногда на реке Арапихе. Как-то, еще за несколько дней до Крещения, стали говорить, что на Арапихе между большим мостом и плотиной пруда мужики строят «Иордань» (место, где будет освящена вода). Призывали верующих мужчин принять участие в этой работе. На эту работу ходили с топорами и пилой наш Федор и Митька Полозов. Вечером они рассказывали, что «Иордань» строится в самом широком месте реки, недалеко от плотины, что там они строили из выпиленных брусков льда красивую часовенку. А у самого края часовенки во льду реки вырублена большая прорубь в виде громадного и красивого креста. Руководил этими работами псаломщик, который когда-то жил в Бердске и служил там в соборе.

Когда утром на Крещение отец собирался ехать за освещенной водой на «Иордань», я не отстал от него. Мне очень хотелось посмотреть и часовенку, сделанную изо льда, и само освящение воды. Отец закутал меня в большой тулуп и посадил в передок выездных саней, спиной к лошади. А сам, тоже в тулупе, сел сзади, ко мне лицом. Мороз был лютый, было очень тихо, скрипели только полозья санок о накатанную дорогу, да слышно было, как переступала в беге ногами лошадь за моей спиной. Я смотрел в маленькую щель большого воротника тулупа, одним глазом видел, как плывут назад в морозном мареве заснеженные домики, из труб которых высокими столбами подымался дым. Проехали мимо длинного ряда больших тополей на усадьбе Григория Андреевича – значит, мы едем уже по Подберезнику ― нашей крайней поперечной улице. А когда проехали крайнюю избу Гостевых, я знал, что мы едем уже по лугу и скоро будет пруд. Отец остановил лошадь на самом краю берега, который возвышался надо льдом метра на три. И мне сверху открылось живописное зрелище.

Рисунок 4. Лядяная часовня «на Иордане», рисунок автора

Посреди пруда стояла сверкающая на восходящем солнце аккуратная, красивая часовенка, полностью сделанная изо льда, стыки которого были накрепко соединены замерзшей водой. Наверху часовенки блестел крестик. От часовенки отходила прорубь во льду, сделанная в виде большого креста, длинной шагов шесть-восемь. В часовенке, свод которой подпирали четыре колонны, находился всего один человек ― священник отец Порфирий, одетый в светлую ризу поверх теплой одежды. Риза блестела как и часовенка всеми цветами радуги. Все это походило на сказку, а вокруг этих святынь стоял народ с обнаженными шапками. Людей было много как на базаре (а, может, и больше); они стояли плотно, некоторые с закутанными в шарф головами. От всей этой массы людей, словно с гигантской трубы, поднимался плотный пар.

Мы приехали, когда священник, длинные волосы которого были покрыты белым инеем, уже святил в проруби воду, опуская в нее золотистый крест. А потом люди, окружив со всех сторон прорубь-крест, принялись поспешно набирать каждый в свою посуду святую воду. Я смотрел на спешивших людей и не мог отыскать глазами среди них своего отца. Пришел отец и сунул под мой тулуп большой бидон из белой жести со святой водой, чтоб не замерзла. На усах у отца образовалась ледяная корка от дыхания. А когда приехали домой, то и у лошади в каждой ноздре было по куску льда с детский кулачок. Отец оттаивал их теплыми руками. И отвели быстрее лошадь в теплую конюшню. А после обеда бабушка окропила святой водой комнаты, а потом пошла в пригоны окропить скотину. А до обеда каждый из нас выпил по глотку холодной святой воды, потом бабушка побрызгала нас всех этой водой.

На Рождество, на Святки и на Крещение ― в эти праздничные морозные дни, молодежь, конечно, невзирая на холод, все равно шла погулять на Гору, в Народный Дом, где ставили самодеятельные спектакли, играли гармошки, пели, плясали.

Масленица

Вот наступила Масленица. Этот праздник продолжается целую неделю (последняя неделя перед Великим постом). Он символизировал проводы зимы, а значит, радостный праздник. Масленица – это праздник блинов. В эту неделю их пекут в каждом доме. Пекут двух видов: блины (заквашенные, кислые) толстые и блинцы. Мне нравились блины из гречневой муки (мололи специально для блинов). На вид они черноватые, ели их со сметаной, а лучше с квашеным молоком (как варенец, только лучше). Молоко ведь тогда было натуральное, жирное, не разбавленное, свыше 4%. Есть их надо было прям со сковородки. Кормили у нас утром сразу мужиков, потом детей, потом уже всех остальных. В жаркой печи на двух сковородках пекли быстро. А в обед блинцы ― пресные, тонкие, как бумага. Ели их со сливочным маслом сразу со сковородки, или эти блинцы стопками на сковородке в масле ставили дополнительно томиться в русскую печь. Конечно, на Масленицу были не одни блины, но и готовили другую праздничную пищу.

На Масленицу у нас было принято кататься на лошадях. Запрягали в большие сани пару хороших лошадей. В сани полно набивалось молодых людей ― парней и девушек, и с песнями под гармонь они раскатывались по улицам нашего большого села. Никогда по нашей крайней улице не ездило столько людей, как на Масленицу. Проносились по нашей улице повозки с праздничной веселой молодежью даже с Рязани и Хлыстов, которую даже мои старшие братья не могли знать. Молодые люди и лошади им были незнакомы. Иногда у нас проезжали верхом на своих жеребцах молодые парни. Этот праздник являлся своеобразным показом лошадей всему селу, как бы выставкой лошадей. Разумеется, старались показать лучших, породистых животных. Особенно показывали молодняк-«стригунов»-трехлеток, которые были еще неизвестны большинству сельчан. «Стригунов»[3] объезжали осторожно, а потом на Масленицу садили на них подростков и отправляли на Гору, где, по существу, по-настоящему, происходила выставка конского молодняка.

Великий пост

Наступил Великий пост ― время тихое, божественное, смирное. Ни ругаться, ни тем более драться нельзя. Мясного и молочного есть тоже нельзя. Пища с первого дня стала постная, все с заправкой подсолнечным и конопляным маслом. Появились явные признаки приближения весны, стало теплее. Наша скотина тоже как-то притихла. Лошади, коровы, выпущенные в дневники на солнце, часами стоят неподвижно, опустив головы, дремлют. И сена стали есть плохо, мало. В теплые дни снег стал оседать, подтаивать, но еще оставался глубоким.

С первого же дня Великого поста на протяжении семи недель начал на церкви звонить большой колокол утром и вечером. В другое время служба в церкви совершалась только по воскресеньям и большим праздникам. А тут два раза за день призывно звучал благовест; его звуки во влажном и тихом воздухе отчетливо и громко были слышны на нашем дворе.

По снежным тропам наших Задов, чтобы спрямить путь, тянулись к храму черные фигурки людей, кто уже начал говеть. Каждый человек старался поговеть. Обычно отводилась для этого неделя, в течение которой он каждый день (утром или вечером) посещал церковную службу. В конце недели исповедовался, а на второй день причащался. На этом говение заканчивалось.

В семьях обычно распределяли кому, когда говеть, чтобы не всем враз, оставив все хозяйственные дела на произвол. Детей тоже распределяли, прикрепляли их к взрослым. Я говел с бабушкой, а чаще с матерью. Совсем маленьких детей в церковь говеть не водили. В этом церковном обряде для меня было два важных момента: исповедоваться и причащаться. Особенно меня волновало первое. При исповедовании надо было подняться на клирос к священнику, согнуться, он тебя накрывал епитрахилью и тихо спрашивал про твои погрешения, чтобы Бог простил их. В церкви полно народу. Что-то негромко читает им псаломщик, а ты, накрытый, в полумраке один на один со священником должен отвечать на его вопросы. Это меня смущало.

Бабушка готовила меня к исповеди. Поверяла, хорошо ли знаю я молитвы. А главное, учила, как отвечать отцу Порфирию. Спросит: «Слушаешь ли отца и мать? Не бьешь ли кошек и собак, не обижаешь ли детей меньше себя, молишься ли Богу перед тем, как лечь спать или сесть за стол? Не лазаешь ли в чужие огороды?» На эти и всякие другие вопросы следовало, по мнению бабушки, отвечать однообразно: «Грешен, Батюшка». Такой ответ мне нравился: короткий, легко запоминаемый. Но как это все рассказывать попу? Сложно, запутаешься. Нет, лучше всего отвечать ему, как учила бабушка – односложно и коротко: «Грешен, батюшка».

Священник исповедовал горожан на клиросе, у самых царских ворот. Когда дошла моя очередь, Кадилушка (я уже о нем много писал, его звали Павел Бровченко) помог мне подняться на приподнятый пол клироса, и я оказался у священника. На мою склоненную голову и согнутую спину он накинул (покрыл) полотно из парчовой ткани и стал читать молитвы. В большом волнении, вместо ожидаемых вопросов, я увидел, как священник снял с меня одеяло, перекрестил меня и сказал: «Иди с Богом». И опять я оказался в руках Кадилушки, который помог мне слезть с возвышенного пола. И тут же оказалась теплая рука моей мамы, держащая мою шапку.

Говение заканчивалось причастием. После причастия мать вела меня из церкви в лавку и покупала мне пряник – один. Пряник был большой, расписной и очень сладкий.

За семь недель поста через церковь с говением проходило все население села и окрестных деревень за исключением малых детей и больных, к которым обычно священника вызывали на дом. И самый последний человек, не почитавший Бога, все равно в дни Великого поста два-три раза посещал церковь.

Троица

Этот праздник я воспринимал с душевным восторгом. Он всегда приходил в момент, когда наступает полный расцвет природы: все цветет, все растет, все достигло полного развития, но все еще молодо, только народилось. Вечерком, накануне праздника, Егорка (и я с ним), приносил срубленные в поскотине березки высотой три-четыре метра и втыкал их в землю около крыльца в виде аллейки. От обильного полива эти березки сохраняли естественную свежесть суток трое, то есть все три дня праздника. От установленных березок около крыльца становилось как-то уютно, красиво и празднично.

В церковь я ходил каждую Троицу. И с Федором я ходил, и с матерью. И сколько я помню, всегда на Троицу погода бывает одинаковая – не жаркая, но очень теплая, с легким туманцем на небе – одним словом – прекрасная. На этот раз я иду в церковь с мамой. Чтобы сократить путь, мы идем через зады. Боже мой, как тут прекрасно! Этот обычно зеленый луг, простирающий до самой Арапихи, сейчас горел жарким огнем от сплошных цветов «куриной слепоты» (лютиков), а большей частью, от оранжевых цветов – «огоньков». Мать велит мне набрать огоньков, и сама их рвет, и у нас в руках оказались по букету красивых цветов. Потом по пути мы их украсили маленькими веточками березы – этого требует Троица. Подошли к ключу. Вода в ключе бывает только весной, и течет она по травянистому дну. Ключик маленький, и вода его как стекло, прозрачная. На дне ключа я увидел крысу. Она притаилась и настороженно смотрела на меня. Я ждал, полагая, что она в воде долго находиться не может и вот-вот должна вылезти из воды. Мать уже дошла до узкого переулка Володи Беленького и настойчиво звала меня. Больше я ожидать не мог и решил придавить крысу ногой, обутой в сапог. Я с размаху топнул ногой по воде, поняв целый каскад брызг, которые окатили меня всего влажной прохладой. Когда взбудораженная вода отстоялась, крысы нигде не было. Удивленный ее таинственным исчезновением, я побежал к маме, которая через ограду уже разговаривала с Володей Беленьким – большим, рыхлым бородатым мужиком. Мать меня бранила, вытирая на мне капли воды, а Володя Беленький искренне, по-детски смеялся – как ловко провела меня крыса. Однако на мой вопрос – куда же подевалась крыса, он не ответил, а продолжал еще больше смеяться. Его смех показался обидным для меня, и я сердито сказал ему: «Эта крыса к вам в огород забежала. Она у вас все огурцы поест. Она вот такая большая», – и я растянул ладони на длину средней собаки. Это еще больше рассмешило, видимо, добродушного здоровяка с большой бородой. Мы пошли, он все еще продолжал смеяться.

Мы пересекли Второй Порядок и пошли по нарядной Большой улице. Сегодня она была особенно хороша. Красивые фасады домов были видны в разрывах зелени палисадников. Сама широкая улица была покрыта молодой травушкой-муравушкой. У всех домов на изгородях была натыкана дополнительная зелень из березовых веток. По всей Большой улице и по дороге из Хлыстов идут толпами люди на мост и дальше в церковь. Все люди нарядные, в яркой цветастой одежде. И у каждого в руках либо цветочки, либо веточки березы. Мы идем под мерные, торжественные звуки большого колокола. Отсюда церковь близко, и колокольный звон здесь, на подходе к мосту, особенно громкий. Благостные звуки льются с горы и наполняют все пространство над большим селом, идут дальше верх по Арапихе до самого Арапского озера и вниз – до села Карчужова. Сегодня Троица – самый большой летний праздник. К мосту люди сходятся со всех сторон и тут уж тянутся сплошной вереницей. В гору, к церкви, люди идут разными путями: кто постарше – поднимаются по пологому Черепановскому взвозу, остальные идут напрямик, по разным тропам, извивающимся по крутому склону. От яркой одежды весь склон кажется в цветах, если смотреть на него издали.

Мы проходим мимо большого дома дяди Ивана (родительского дома матери) и тоже вступаем на мост. От непривычного для меня многолюдья здесь я беру маму за руку. Некоторые люди обгоняют нас, других обгоняем мы. Мать со всеми здоровается. С некоторыми перекидывается словами. После моста мы, как и большинство людей, идем прямо в гору. Гора крутая, поднимаемся медленно.

Рисунок 5. Гора Перелом, рисунок автора

Достигаем конца горы, который люди называют «Переломом». Это известное в селе место. Отсюда открывается живописный вид на Хлысты и Тамбовскую сторону. На переломе вперед всего сходит снег ранней весной и тут собирается большое количество молодежи – играют гармонии, поют песни, идут пляски. Каждый человек, поднявшись на гору, обязательно остановится на переломе, повернется назад и посмотрит вниз. Останавливаемся и мы с мамой. Хорошо тут перевести дух и посмотреть с высоты вокруг.

С правой стороны видны Хлысты с их неказистыми избами, расположенными как попало, без улиц, по запутанным переулкам. И только дом священника отца Порфирия, выделяется своим крашенным фасадом. Прямо перед нами, внизу, на широкой равнине простиралась Тамбовь. Мы стояли в створе Большой улицы, которая начиналась домом дяди Ивана и прямая как стрела тянулась в сторону села Шурыгино. Эта улица для меня была также хороша, как, скажем, Невский проспект для Ленинградца. И люди здесь, как мне казалось, жили какие-то особенные, они как бы были ближе к цивилизации, большинство из них были зажиточными. Здесь, на большой дороге, они первыми получали информацию о том, что происходит вдали от нашего села. Мама смотрит на свою бывшую усадьбу, говорит, что и она вместе со своим отцом – моим дедом Константином – садила ветлы вокруг усадьбы. Теперь это были большие развесистые деревья с глянцевидными листьями, быстро выросшие на влажной земле, близ реки.

Изумительная панорама открывалась с левой стороны. Здесь в бесконечную сизую даль уходила голубая ленточка Арапихи, и вдоль нее с обеих сторон – изумрудной зелени луг, на котором многими сотнями выделялись белоснежными островками стайки гусей. Каждая стайка пасется на лугу отдельно, оберегаемая своим гусаком. Где-то среди них и наши гуси, но разве различишь их отсюда…

На площади, около церковной ограды, особенно многолюдно. Тут добавляются люди еще из Рязани – они идут беспрерывным потоком с противоположной стороны, нам навстречу. Уже подходя к церкви, мы нагнали Татьяну Семеновну Данилову, жену Николая Ефимовича – дяди моего отца, с двумя своими дочерями Анной (старшей) и Лизой – известными красавицами в селе со смуглыми с румянцем лицами – обе похожи на свою тетку Палагу Зубкову.

Моя мать с большим уважением всегда относилась к Татьяне Семеновне, считая ее второй свекровью. И тут, при встрече, мать с уважением поздоровалась с ней и девушками, которые доводились моему отцу двоюродным сестрами. Девушки были одеты необыкновенно нарядно – длинные юбки со сборками и кофты были из какого-то яркого шелка разных цветов – видно, помогла им выбрать Палага. Мы дали меньшей Лизе цветы, ей тогда было лет четырнадцать. Церковь наша была большой и красивой. Я до этого много раз бывал в ней. И каждый раз входил в храм с восторженным трепетом в сердце.

Меня поражала само строение церкви – очень большое и необычной, красивой формы. Еще больше я был восхищен внутренним убранством церкви – иконостас, царские ворота, большие иконы, хоругви, красивые большие люстры на потолке, плащаницы, большие лампады и еще многое такое, чему я даже сейчас не знаю названия – и все это резное, позолоченное или изображено выразительно яркими красками. Зачаровал меня своей таинственностью алтарь, доступный только для двух-трех человек – служителей. Восхищал меня и сам поп Порфирий, совсем не похожий на тех крестьян, которых я знал. Помахивая со звоном кадилом, испускающим ароматный дымок, поблескивая очками, которых я никогда больше ни у кого не видел – он был облачен в изумительно красивые ризы, которые на большие праздники менял во время одной службы несколько раз.

Высок был его авторитет в нашем селе. Его благочестие, скромность в поведении, ровное отношение ко всем крестьянам, снискали у них высокую любовь и отношение к нему. Внешний облик его тоже был обаятельный и благообразный. Его приятное лицо украшала редкая по красоте томная с проседью борода. Из-за блестящих стекол золотистой оправы очков смотрели на молящихся прихожан красивые серые, всегда грустно-строгие глаза.

И все-таки, мою детскую душу более всего радостно возбуждало божественное пение церковного хора, оно было в отдельных молитвах просто потрясающим.

Рисунок 6. Священник Порфирий Васильев настоятель храма святителя Николая Чудотворца села Карасёво с сыном Василием, нач. ХХ в.

Внутри церковь большая, но и народу пришло уже много. С правой стороны при входе, на возвышенности, за красивой перегородкой продают свечи. Мы потихонечку продвигаемся вперед. Весь пол церкви устлан цветами и какой-то травой. На стенах, на иконах, на иконостасе – везде цветы и веточки березы. В церкви хорошо, не жарко: большие боковые двери с обеих сторон открыты настежь. Мать приподнимает меня и потихоньку указывает на стоящего с правой стороны (на мужской половине) брата Федора. Она дает мне одну свечку с наказом, чтобы Федор поставил ее к иконе Николая Чудотворца, которого крестьяне почитали покровителем мужчин в их делах и дальних путешествиях. Федор – в поднебесной (голубой) рубашке, в такой же, как и на мне, только вышитой черным шелком по вороту и рукавам – стоит в передней части церкви и усердно молится. Я стою рядом. Когда Федор становится на колени, я тоже опускаюсь коленями на пол и чувствую раздавленные сочные стебли цветов, которые оставляют следы на моих черных брюках, пошитых из «чертовой» кожи: меня удивляют пристальные глаза святых, изображенных на иконах. Как они строго смотрят! Смотрят прямо на тебя, отойдешь в сторону, они и там смотрят на тебя. Я спрашивал бабушку, она объяснила, что в этом и заключается святость икон. Хотя я позже заметил, что и царь (какой-то Александр), что был изображен на цветном портрете (весь в орденах), висевшем у нас в горнице, смотрел так же.

Сквозь плотно стоящих людей пробирается с высокой лестницей к потолочным люстрам Кадилушка – старичок маленького роста, постриженный «под горшок», с аккуратной русой бородкой. Он ставит лестницу с упорами, поднимается и зажигает свечи. Свечи по случаю большого праздника большие с золотистой спиралью. Две люстры, пожертвованные в свое время церкви купцом Гороховым, тоже большие, позолоченные, имеют четыре или пять ярусов, которые Кадилушка вращает и подряд зажигает свечи.

Рисунок 7. Зажигание свечей на паникадиле во время службы, рисунок автора

Кадилушка да Кадилушка, а какое его настоящее имя, этого никто и не знает. Он человек безродный, живет одиноко при храме. Обязанностей у Кадилушки очень много. Прежде всего, он сторож, и квартира его находится в сторожке, что стоит в церковной ограде. Он звонарь – за службу несколько раз поднимается на колокольню. Он в нужное время разжигает кадило и преподносит его священнику. Во время службы следит за горящими свечами, готовит и приносит воду для крещения младенцев, моет полы в алтаре. Во время всей службы он все время был в движении – что-то уносил, что-то приносил, прислуживал священнику. Зимой топил печи в церкви. Все это он делал быстро, аккуратно и безмолвно. Вид имел всегда приличный, несмотря на то, что одет был всегда в одну и ту же одежду: в косоворотку темного цвета, подпоясанную шнуровым пояском с кистями, черные брюки и какие-то мягкие сапоги. Он первым утром входил в храм и последним уходил из него после службы, запирая все двери.

Я смотрю, как он быстро и ловко поворачивает каждый ярус люстры и зажигает подряд нарядные свечи от простой свечки, которую он держит в руке. Я старался молиться, подражая взрослым, но здесь с Федором, в окружении людей, мне было неудобно – я видел только спины впереди стоящих. Я стал пробираться вперед, в первый ряд. Тут, опершись коленями в барьер повышенного пола, за иконостасом (как все равно сцены) стояло много детей. Это место мне знакомо, я и раньше много раз здесь стоял. Как тут хорошо! Впереди все открыто, все видно. Справа за иконостасом, за красивым березнячком, находятся певчие. Иконостас мешает всех их видеть. Но я знаю, их человек шесть – регент с рассеченной губой (он главный), какой-то мужчина и человека четыре, может пять, девушек, две из них – дочери самого регента. Все они рязанские, а всем известно, что лучшие песенники – из Рязани. Особенно красивый голос у дочери регента, старшей, и у самого регента. Этот хор за много лет хорошо спелся. Люди бывалые говорили, что нигде такого стройного пения не слышали, как в Карасёвской церкви.

Утверждают, что музыка, которую слышит ребенок, становится для него на всю жизнь самой прекрасной, которую он понимает и которую готов слушать бесконечно. Я полностью разделяю это утверждение. С самого раннего детства мне пришлось слышать церковное пение, и я полюбил его. А отдельные части пения приводили меня в восторг. Такие молитвы, как «Отче наш» и «Верую» в нашей церкви неизменно выполнял хор при поддержке хороших голосов прихожан (в городских соборах эти молитвы поют прихожане под дирижирование и пение одного дьякона). Именно пение хором этих молитв больше всего волновало мою детскую душу, уносило ее в небесную блаженную благодать.

К ступенькам подъема пола, где я стоял, хор был совсем близко. Я стоял, слушал и наслаждался пением. Надо сказать, не все пение мне нравилось. Из всей службы, может быть, только четвертая часть меня остро трогала и волновала. Акустика в церкви была изумительная. Меня удивлял даже звук крика и плача детей, когда их, потревоженных, подносили к причастию. Этот звук был совершенно иным, чем, скажем, будничный плач ребенка где-то в крестьянской избе. В церкви крик ребенка звенел хрустальным стеклышком и потому воспринимался на слух легко, без какого-либо раздражения даже тогда, когда дети сразу кричали в десять, а может, и в двадцать голосов. Что тогда говорить про пение церковного хора! Хор пел в нашей сельской церкви потрясающе. Особенно выделялись чистейшим серебром и бархатной мягкостью голоса самого регента и его старшей дочери.

Я приходил в восторг от пения хором той части службы, когда священник и хор в коротких своих пениях как бы перекликаются, ведут молитвенный диалог. Священник или псаломщик в алтаре или с амвона произносит какую-то короткую молитву. И, как бы в ответ на нее, хор с предельной четкостью и неописуемой красотой пропоет: «Господи помилуй, Господи помилуй! Господи пом-и-и-и-и-илу-у-у-у-й!» Опять невидимый для глаз из алтаря священник пропоет молитву и сразу же в ответ хор коротко: «Пода-а-й Госпо-о-ди-и!» Третью молитву торжественно читает священник из алтаря. И опять без задержки – хор, доведенными до совершенства голосами: «Те-ебе-е Го-оспо-о-о-ди-и!»

Мне очень нравились много моментов из церковного пения. Один из них, когда псаломщик вместе с хором сопровождает обряд причастия изумительным, все повторяющим пением: «Те-ло Хри-сто-во прими-и-те! И-сто-чника бес-смерт-но-го вку-у-си-и-те» (во время причастия в серебряной ложечке вместе со сладким кагором обязательно кусочек просвирки, олицетворяющим собою тело Христа, источник бессмертия человека). В этих двух строках, в двух первых словах, ударения на каждом предлоге. Последние слова поются растянуто (попробуйте произнести так, и получите мотив этой молитвы).

На причастие всегда выстраивалась очередь. Сначала подходили младенцы на руках матерей, за ними пожилые люди. И на протяжении всего обряда хор повторял эти шесть чудесных слов. Пропоет, сделает паузу, секунд на пять-десять и начинает снова. И чем дольше повторяется пение этих строк, тем с большим желанием их слушаешь. И все-таки, венцом торжественной красоты в церковной службе для меня является исполнение хором «Отче наш» и «Верую». Перед исполнением этих молитв, хор вместе с псаломщиком поворачивается лицом к народу и поет вместе с некоторыми прихожанами, имеющими хорошие голоса, под дирижерство самого регента. Теперь хор совсем близко ко мне. Я вижу их лица. Девушки в хоре нарядные, в красивых кашемировых полушалках, и поют они ангельскими голосами, поют прямо на меня. А я весь трепещу и с трудом сдерживаю себя, чтобы не заплакать от умиления.

Сильно запало в мою детскую душу пение небольшого сельского хора нашей церкви. И потом, в течение жизни, бывая в разных местах, я при первой возможности всегда стремился побывать там в храмах. Мне пришлось побывать в церквях и соборах в разных городах – в Томске, Новосибирске, Алма-Ате, Усть-Каменогорске, Семипалатинске, Харькове, Одессе, Киеве, во многих церквях и соборах Ленинграда и Москвы, в том числе в кафедральном (главном) соборе России – Елоховском,[4] при совершении службы двумя патриархами – Всея Руси Пименом и Грузинским патриархом.

Из этих храмов исполнение хорами церковной службы мне больше всего понравилось в Никольском соборе в Ленинграде. Но даже пение в Никольском соборе меня меньше трогало, чем то исполнение, которым я наслаждался в детстве в своем храме. Объясняется это, видимо, тем, что в своем храме я впервые в своей жизни слушал церковное пение, и оно глубоко запало в мою душу как образец самого прекрасного, лучше которого уж ничего не могло быть. К тому же, детская душа тоньше чувствует, эмоциональнее восторгается, чем разборчивая душа зрелого человека, тем более старика.

Хорошо стоять в церкви у самого клироса, опершись в порожек коленями, так легче стоять все четыре часа службы. Поэтому у самого барьера стоят плечом к плечу только одни дети. А главное – очень слышно здесь, без всяких помех, хор. И видно отсюда все на близком расстоянии: и хор справа, что частично закрыт иконостасом, и рядом стоящего псаломщика, и совершающего службу священника, облаченного в красивейшие ризы как у святых, что на иконах, и тут же близко изумительной красоты все в цветах и завитушках золотые царские ворота.

А у левого иконостаса, на клиросе, стоит в одиночестве попадья. Она всегда стоит тут, это ее место на возвышении. Летом она всегда в длинном черном одеянии, а зимой в черном пальто с меховым воротником, меховой шапке и с большой муфтой, и все из одинакового какого-то бурого меха: как-то так получается, когда попу надо пройти по всей церкви с кадилом, то первой на его пути всегда оказывается попадья. Она при его приближении крестится и низко, в пояс ему кланяется. Видимо, этим показывала всем прихожанам пример почтительного отношения к своему пастырю.

По клиросу часто проходит Кадилушка по своим делам. Проходит в своих мягких сапогах тихо, безмолвно. За всю долгую службу он не промолвит ни единого слова, и ему никто ничего не скажет. Свои обязанности, видимо, он знает отлично, ему не надо подсказывать, что в тот или иной момент надо делать. То он в нужную минуту приносит попу кадило, то выносит аналой (устройство в виде небольшой трибуны, с которой священник читает Евангелие). И пока поп читает Евангелие, он стоит смиренно, склонив низко голову и сложив руки. То идет через боковую дверь в алтарь, помочь попу облачиться в другую ризу. А то стремительно (но тихо) проходит через всю церковь, устремляется на колокольню – и тогда в церкви слышно, как он звонит в большой (Гороховский) колокол или во все колокола.

В отдельные праздники, когда производится причастие прихожан, Кадилушка и тут помогает совершать этот обряд. Причащая прихожан, священник в левой руке держит чашу с причастием, в правой – ложечку. Стоящий с ним рядом псаломщик заводит за подбородок каждому причащающему человеку большую салфетку, чтоб, помилуй Бог, не упала бы капля причастия на пол. Третьим лицом тут был Кадилушка. Он был как бы главным распорядителем тут. Одним молчаливым жестом руки он выстраивал к причастию очередь, оглядывая эту очередь, к некоторым людям подходил и что-то неслышно им говорил. Детей и подростков он как бы сам подводил к причастию. Ладонь левой руки он клал на грудь ребенка, другую прижимал к спине и как бы легонько подталкивал ребенка к тому месту, где он должен остановиться и принять причастие. Причащаясь, я много раз испытывал на своем теле и его теплые и ласковые ладони. Поставленный Кадилушкой точно на нужное место, я стоял, вытянувшись, как солдатик, у самой золотистой ризы попа. Псаломщик спрашивал, как меня зовут. Я отвечал, как учила меня бабушка: «Григорий», – псаломщик тут же подхватывал: «Причащается раб Божий Григорий». И священник, весь блестя ризой, очками и золотистой чашей, такой же золотистой ложечкой аккуратно вносит в мой широко раскрытый рот причастие – сладостно-ароматную жидкость (кровь Христову) с малой крошкой из просвиры (телом Христовым). Сомкну рот, я чинно удаляюсь, уступая место другому.

Рисунок 8 Большой разворот показать

Как-то позже, в Карасёвской церкви произошел непредвиденный и неприятный случай. Из соседнего маленького поселка Бурдишки мать привела в церковь для причастия своего сына-подростка, душевнобольного. Душевнобольной причастие не проглотил, поперхнулся, и освещенное Тело Христово оказалось на полу. В мгновение ока Кадилушка упал на колени и, сделав ладони шалашиком, прикрыл ими святость, оказавшуюся по воле лукавого на полу. Этот поступок Кадилушки, действующего без малейшего промедления, был церковью и обществом православных людей оценен очень высоко – он не позволил лукавому воспользоваться причастием. После некоторого замешательства, причастие под пение молитв было тщательно собрано с пола с помощью скребков и сожжено. Свечами также прижгли пол в том месте, где оказалось причастие. Я потом при посещении храма всегда старался посмотреть на темное, обожженное пятно на полосе рулонного линолеума с красивым орнаментом, который шел из алтаря через царские ворота на клирос и дальше спускался в храм до самого входа. Об этом происшествии потом долго говорили на селе. Катерина Родионова утверждала, что во чреве отрока поселился бес, вот он-то и воспротивился принять отроком причастия. И хвалила Кадилушку, что не позволил он нечистому завладеть «телом Христовым», вовремя накрыл своими перстами святое причастие, не допустил свершиться великому грехопадению в нашем храме, что сам Господь Бог указал ему сделать это святое дело.

Закончилась служба, повалил народ из церкви через все три открытых двери. Мы с мамой выходили из церковной ограды на обширную зеленую площадь, залитую теплым солнцем. Я оглядываюсь на красивую, стройную церковь, на которой жарко горят золотистые кресты. По площади во все стороны растекаются в ярких одеждах богомольцы. Мы доходим до перелома, на минутку останавливаемся, очарованные красивым видом с высоты края горы, и спускаемся вниз к Арапихе, на Большой мост. По реке плывут цветы врозь и в венках. Их бросают в воду с Хлыстовского и Большого мостов пожилые и молодые люди. Мы с матерью тоже бросили в Арапиху «на счастье» свои уже поникшие букетики оранжевых цветов… А от церкви все еще шел праздничный звон «во все колокола». Это Кадилушка будет звонить до тех пор, пока из храма не выйдет последний прихожанин.

[1] Владимир Горохов умер в Москве 5 апреля 1907 г. и был похоронен на Ваганьковском кладбище, а затем, после обнаружения завещания, через месяц перезахоронен в Бердске.Его останки были обнаружены возле разрушенного Сретенского храма на дне Обского водохранилища в 2008 году во время сильного обмеления и вновь перезахоронены возле Преображенского собора Бердска

[2] В 1907 году Томскую кафедру возглавлялархиепископ Макарий (Невский). Будущий митрополит был выдающийся миссионер и церковный деятель, сыгравший заметную роль в истории всего Западно-сибирского региона. В этом году отмечается 100-летие его блаженной кончины. Мог ли он участвовать на похоронах Владимира Горохова? Лично проводить в последний путь одного из самых известных людей епархии и сказать слово утешения его родным и близким было бы вполне в его духе. Но для подтверждения приведенных выше данных необходимо еще провести отдельное документальное исследование (прим. редакции).

[3] «Стрегун» ― трехлеток, впервые у него постригают гриву и хвост, чтобы они были густыми и крепкими.

[4] Богоявленский собор в Елохове (Елоховская церковь или Елоховский собор) находится в Басманном районе Москвы. В 1938—1991 гг. этот храм был патриаршим собором.