Опубликовано 15.01.2014 в рубрике  Новостная лента » Обзор СМИ
 

Протоиерей Андрей Ткачев. Проповеднический труд — это приближение к пропасти

Проповедь, произносимая священником в храме, проповедь в епархиальной или даже светской газете, в Интернете — сегодня столько способов свидетельствовать о Христе и Церкви, что иногда кажется: еще немного, и что-то сломается — люди пресытятся, перестанут верить словам, даже таким, которые несут в себе священный смысл. А те, кто эти слова произносит или пишет? Не растеряют ли они от постоянного говорения накопленное сокровище живой веры, не превратят ли искусство проповеди в ремесло, которое будет просто заполнять паузы во время богослужения или пробелы в печатных и интернет-изданиях? Не лучше ли в таком случае как-то ограничивать благовествование, чтобы не обесценить его? О крайностях, перегибах и неожиданных опасностях проповеднического труда мы говорим с постоянным автором нашего журнала, одним из самых активных православных проповедников, настоятелем храма во имя преподобного Агапита Печерского в Киеве протоиереем Андреем Ткачевым.

 

 — Отец Андрей, Вы неоднократно говорили о необходимости проповеди. Но не кажется ли Вам, что большинство современных людей уже не могут воспринимать звучащее слово — мешает все более развивающееся в обществе клиповое сознание?

— И да и нет. Слово тяжело воспринимать, если оно обесценено, девальвировано. Митрополит Антоний Сурожский говорил о том, что слово Божие пробивает любую броню. Но если оно — каленая стрела, а грех — это кольчуга, то нужна крепкая рука, хороший, добротный лук и меткий глаз. А пуская стрелы, как дети из детского лука, конечно, реальную греховную броню не пробьешь.

— Сегодня церковная, православная проповедь звучит повсеместно и часто. Разве это также не обесценивает слово, не вызывает привыкания у общества?

— Нет, потому что маслом кашу не испортишь. Поскольку все люди очень разные, то и проповеди тоже должны быть разные. Один священник произносит «высокую» проповедь о Нетварном Свете, и в это время 30, 40, 50 человек слушают его с чистой радостью. А рядом с ними находятся еще 70, которые вообще ничего не понимают, хотя тоже радуются, потому что чувствуют, что речь идет о чем-то очень красивом и правильном. Потом какой-нибудь простой батюшка выходит и говорит, может быть, как-то топорно, но предельно искренне, и это тоже оказывает исцеляющее действие. Тогда начинают радоваться уже те, которые только что ничего не понимали, а вместе с ними и те, которые только что радовались о Фаворском Свете. Должно быть и слово, которое украшает жизнь, и слово, которое меняет жизнь, и слово, которое выравнивает жизнь.

— Имеет ли смысл искать еще какие-то способы проповеди, например с использованием плакатов, других рекламных технологий?

— Бессловесное проповедание у нас, в общем-то, апробировано, потому что все Православие — исихастское: колокольный звон, красивая архитектура, храм, вписанный в ландшафт. Например, храм Покрова на Нерли стоит и проповедует: слов нет, а проповедь есть. Колокол зазвонил, икона на нас глянула, а мы на нее. Сегодня же особо нужно вербализированное благовествование. Конечно, можно это делать, не размыкая уст. Мне, например, нравится, когда молодежь надевает креативные футболки, на которых написано: «Одна жизнь — одна супруга» или «Выключи телевизор — включи мозги». Все эти словесные обращения, месседжи проповедуют иногда самые серьезные истины. Я видел, что священники тоже носят футболки, где на всю грудь написано «Поп», а внизу сноска: «Пастырь овец православных». У него борода, немного избыточный вес, веселые, добрые глаза и такая майка — ну здорово! Есть, конечно, случаи, когда на одежде размещают цитаты из Священного Писания, но это как-то поверхностно. Более того — эта самая евангельская цитата пропитается потом, затем ее придется погрузить в стиральную машину, со временем она полиняет. Хороши надписи, которые не нагружены сакральным смыслом в чистом виде. Недопустимо, например, на какой-то рюмке или чашке писать: «Пейте от нея вси» (ср.: Мф. 26, 27).

Но в целом считаю, что на способы проповеди следует смотреть широко. Надо радоваться, если, открывая турнир по боксу, организатор скажет, что половину вырученных за билеты денег отдадут на восстановление какого-нибудь сельского храма. И этого достаточно: слово сказано, а дальше — дзинь! — «Первый раунд. Пусть победит сильнейший». На мой взгляд, нужно встроиться в этот изменчивый мир, но не слишком плотно, чтобы вера не исчезла, когда действительность сильно изменится. То есть вера должна быть серьезной и автономной: поменялся мир, а вера осталась, мир еще раз поменялся, а вера осталась.

— Вы сейчас говорили про турнир по боксу, а мне сразу вспомнился нашумевший байкерский проезд в Севастополе с полуголыми девицами, над которыми развевались хоругви с изображением Спаса Нерукотворного. На мой взгляд, существует опасность заиграться и превратить проповедь в нечто уже антирелигиозное.

— Надо просто заранее продумывать концепцию, потому что все хорошее — всегда отрежиссировано. Ничто не должно возникать спонтанно. Требуется прописывать дресс-код, словесный код, его смысловую нагрузку и посыл, назначать спикера для общения со СМИ. К этому, конечно, нужно подходить серьезно.

— То есть любая акция должна быть как-то проконтролирована, облагорожена Церковью?

— Не проконтролирована. В нее должен быть внесен Логос. У людей появляется импульс, и они на импульсе пытаются что-то делать, а нужно, чтобы это все было освящено смыслом и пониманием этого смысла. Мы не против, чтобы бородатые дядьки 180 кг весом занимались армрестлингом, боролись друг с другом в грязи и в то же время носили на себе крестик и говорили: «Я — православный человек». В этом, на самом деле, нет никакого противоречия. Чем православный байкер отличается от православного альпиниста или дайвера? Да ничем. Только давайте сделаем так, чтобыне давать повода ищущим повода(ср.: 2 Кор. 11, 12). Ведь нам нужны сильные мужчины, позиционирующие себя как православные, только не агрессивные: «Я православный, сейчас в морду дам». Нужны такие, которые могут сказать: «Я верую в Бога. Я могу дом построить», «Я хожу в церковь. Я могу колодец выкопать». Необходим человек, однозначно полезный в глазах светского общества и при этом не прячущий свою религиозность, но и не выпячивающий ее. Не нужно здесь перегибов. Это все равно, что я бы всем говорил, что я люблю свою жену. Заходил бы куда-то и говорил: «Я люблю свою жену, она у меня очень красивая, мы прожили с ней много лет вместе, а вообще меня зовут так-то. Ну, о чем это мы здесь?». Это ж психиатрия. Если возникает необходимость, то можно сказать о своем семейном статусе, но странно сразу распахиваться перед всеми. Так же и к словам о собственной вере нужно относиться. Это мое. Я говорю об этом с теми, кого я знаю, кто уже в Церкви. Потому что вера должна для нас стать такой естественной средой, как для рыбы вода. Чтобы мы задыхались без нее, но не имели потребности друг другу рассказывать о том, как хорошо в воде, — просто в воде жили. А мы такие ихтиандры, живем то в воде, то на суше.

— Отец Андрей, а как же с проповедью для внешних, еще не пришедших в Церковь людей? По Вашей логике получается, что мы не должны рассказывать тем, кто на суше, что в воде хорошо…

— То, что я сейчас говорил, обращено, конечно, к православным воцерковленным людям, даже в большей степени к священнослужителям. Нам необходимо искать наше собственное лицо, которое не было бы мордой. И не должно силиться изобразить из себя лик. Найди свое лицо, а лик будет, если Бог благословит. Для людей же внешних по отношению к Церкви священник, как раз наоборот, должен быть таким ихтиандром: он и в духе, и в мире. Нужно с людьми общаться на их языке, понять их. Но прежде всего понять, в каком безбожном мире мы живем и насколько безбожны сами. И мы, священники, проповедники, идем к миру не как луч света в темное царство, а как больной к больному. Только у одного в руках пусто, а у другого в руках — свечка, которой он озаряет какой-то кусок территории. Это очень честный труд, который рождает ужас. Проповедник, не имеющий этого ужаса, — не проповедник, а баснописец или обманщик. Потому что любой серьезный проповеднический труд — это приближение к пропасти, к последней черте отчаяния. Ведь будь то тюрьма, или дом для престарелых, или ожоговый центр, или лагерь беженцев, или интернат, или любая средняя школа, или неполные семьи, или среда наркоманов и алкоголиков — это, собственно, и есть мир — то, из чего он складывается, — ад и клоака. И вот любой православный священник имеет прямой контакт с этим миром, обреченным на распад, с миром, который носит в себе элементы хаоса и вообще хочет взорваться изнутри. Да и сам священник, как человек, носит в себе то же самое, он не есть что-то отдельное. Вот тебе и трагедия. И здесь нужен Христос.

— Пришел один больной к другому больному, и что дальше?

— Нужно знать путь, прийти во тьму, неся свечу, и сказать, как Иоанн Предтеча: «Я — не Свет, но я знаю, где Свет. Кто хочет идти к Нему — за мной»…

— Существуют разные способы проповеди: кто-то говорит «вообще», кто-то говорит конкретно для стоящих здесь, в храме, людей, которых он знает, которые у него исповедуются. Какой способ, на Ваш взгляд, более удачный, успешный и какой ближе Вам самому?

— В маленькой общине проповеди может и не быть, достаточно исповеди и дополняющей ее приходской беседы или просто совета почитать такую-то книгу, посмотреть такую-то передачу или фильм. Если людей много и ты не знаешь всех, нужна проповедь, обращенная не к кому-то конкретно, а только к себе. Поясню: священник должен быть таким осьминогом, у которого много точек соприкосновения с разными людьми — и стариком, и молодым, и безработным, и бизнесменом, и ребенком. Произнося свою проповедь, нужно учесть, что все они сейчас слушают. И будучи с ними со всеми как бы одним целым, священник должен говорить себе, судить себя своими словами и говорить честно. Тогда он достучится до разных сердец. Больше всего такая проповедь подходит для храмов в больших городах. Поэтому необходимо учиться говорить совершенно разные вещи своей многосоставной пастве. И каждая такая речь, беседа, проповедь должны быть знаковыми, не впустую.

— Но ведь для этого нужно, как мне кажется, какое-то особое чутье, талант, если хотите, или всему можно научиться в семинарии, постичь опытным путем?

— Я думаю, человек щедро одарен Богом изначально, но не реализован, скукожен, как бы завернут в саван, и, по сути, при жизни погребен. Это происходит по целому ряду причин, и не вся вина лежит на человеке. Но мне кажется, что научиться можно всему! Худо-бедно медведь может научиться играть на балалайке, обезьяна — ездить на велосипеде, а каждый человек — разговаривать с ближним. Если мы не будем постигать эту науку, то какой смысл вообще в том, что мы христиане?

— А проповедь посредством Интернета отличается принципиально от обычной?

— Это одна и та же проповедь. Когда человек пишет книгу, он макает перо не в чернильницу, а в свое сердце, и по клавишам стучит, как по собственным нервам и мозгам. Через Интернет на нас выливаются как дурные, так и хорошие вещи, то есть он может быть и милостью Божией, и наказанием. Есть времена и ситуации, когда можно сказать: «Ой-ё-ё-й, Господи, зачем нам мировая сеть?! Какой это кошмар!». Но есть ровно столько же случаев и ситуаций, когда мы можем сказать: «Благословен Господь Бог, создавший Интернет».

 

— Обо всем ли можно говорить с амвона на проповеди, или есть вещи, которые лучше все-таки только в каких-то публикациях и блогах затрагивать?

 

— Нельзя все говорить всем, нужно быть целомудренным. Нецеломудрие — это ведь не только блудливость, но и отсутствие трезвого отношения к своему делу, когда ты говоришь людям то, что им в принципе непонятно, что их только разбалансирует. Пусть каждый услышит от тебя то, что он может вместить, что ему полезно. Поэтому, безусловно, публицисты должны «публицистировать», а проповедники должны благовествовать.

— Вы читаете комментарии к своим публикациям, пытаетесь нащупать болевые для общества темы, вступаете в какой-то диалог с читателем?

— Я делаю это от случая к случаю — поскольку недисциплинирован, но я это делаю — поскольку тщеславен. Бывает, что резонанс вокруг одной статьи подталкивает к написанию следующей, но нечасто. В большинстве случаев я замечаю, что остаются мало замеченными по-настоящему выстраданные мною вещи. И такая культурная и интеллектуальная дистанция между читающей публикой и пишущим человеком несколько ранит. У меня нет обиды, но есть горечь, что мы живем в разных мирах. Однако идти на поводу у человеческих интересов — это опасно и унизительно. У Лосева есть такая фраза: «Истина обойдется без вас. Попробуйте вы обойтись без истины». Я, в общем-то, знаю, что тревожит людей, и, в принципе, надавить им на все мозоли, вызвав переполох и бум рецензий, не проблема. Только это — не моя цель. Надо все-таки говорить сущностные вещи и не бояться, что можешь быть не понят в своем поколении, можешь быть неправильно понят или можешь быть не понят никогда. Нельзя на сегодняшний день размениваться, нужно работать с перспективой. Журналистика и публицистика — это не сегодня для сегодня, это сегодня навсегда. Без пафоса и в тревоге. Если чувствуешь, что прав, просто честно делай свое дело, вспахивай свою ниву. Мандельштам писал, что поэзия — это состояние, в том числе, внутренней правоты. Проповеднику чувство внутренней правоты не дает превратиться в обслуживающий персонал. А непонимание — это элитарная вещь, его тоже надо заслужить.

— Отец Андрей, в статье для нашего журнала «Праздник должен быть словесным» Вы говорите о том, что мирянин тоже может проповедовать с амвона, если его подготовит священник. А Вам известны такие примеры?

— Да, и не один. У меня на приходе есть молодой человек, который прочел раза в три больше книг, чем я. Он пишет проповедь заранее, отсылает ее мне на редактирование и потом на запричастном стихе выходит с этой проповедью к прихожанам. У него есть конкретная область миссионерского интереса — толкование воскресного апостольского чтения. Это лакуна в сознании православного человека, потому что Апостол не истолкован для мирян. Мы вообще невнимательны к апостольскому чтению, это, прямо скажем, свинство, которое надо исправлять. Есть множество образованных людей, имеющих опыт воцерковления, хорошую интеллектуальную и духовную базу для того, чтобы говорить с людьми; способных к этому и не боящихся аудитории. Нужно бросать их в бой, и пусть они объясняют то, на что у нас не хватает времени и сил.

— Ваши прихожане, наверное, уже привыкли к таким, будем говорить, экспериментам. Но я сомневаюсь, что это будет принято широко. Люди не всегда с доверием относятся к словам священника, а к тому, что прозвучит из уст мирянина, тем более не прислушаются.

— Сомнение имеет право на существование, и умеренный скепсис — хорошая вещь. Нехороша всеядность. Но нельзя стоять на месте, надо находить талантливых людей. Ведь если мы умную, яркую личность не направим в русло каноничного благовестия Евангелия, она все равно будет проповедовать, только что-нибудь другое. Все сектантские миcсионеры — это люди, упущенные нами, как мыло, выскользнувшее из рук. Потому, что мы слишком заузили эту сферу, отдав ее только священнослужителям. И если мы сегодня не предоставим этим ярким личностям поле для деятельности, то завтра будем иметь в их лице оппонентов.

— А что в таком случае лучше: когда таких людей обнаруживает священник или когда они сами рвутся: «Дайте мне попроповедовать»?

— Если человек попадает к священнику со стороны и говорит: «Я хочу, я могу, я буду», то его нужно успокаивать, «причесывать», обхаживать и проверять, узнать его историю, следить за его чтением, требовать от него письменных работ, какой-то незаметной активности — взять его в пономари, в сторожа, в шоферы, узнать его семью, его болевые точки, степень воцерковления. Здесь требуется педагогическое чутье и пастырский талант. Бросать такого человека сразу в работу нельзя. Нужно, чтобы он полюбил Евхаристию и перестал верить в свою звезду… Понимаете, человек в любом церковном деле успешен тогда, когда он перестает верить в себя.

— То есть ему в этом стремлении потрудиться необходимо достигнуть какой-то степени бесстрастия?

— Это история Авраама: чтобы Исаак жил, нужно было оказаться готовым его убить. Нужно, чтобы ты долго был бездетен, потом у тебя родился сын, когда ты его уже не ждал, а потом, когда ты уже вообще собрался умирать, тебе сказали: «Возьми сына твоего, единственного твоего, возлюбленного твоего, и веди туда, куда Я тебе скажу. И там принеси его в жертву». И ты пошел. И когда ты поднял нож и уже, в принципе, умер сам, руку твою удержали. А что дальше? Ты, конечно, рад, что сын твой остался жив, но хвалиться уже не будешь: «Это я сделал! Посмотрите, какой я!». Потому что теперь ты уже настолько иной, что для глупого тщеславия в тебе нет ни одного миллиметра. Мы недооцениваем этот момент, но мы — дети Авраамовы. Поэтому если мы трудимся для Бога, то должны трудиться именно так, с этой авраамовой готовностью, вот тогда будет настоящий плод.

— Батюшка, Вы призываете к постоянному проповеданию и сами этому следуете. Но разве для такого проповедника не существует опасности выговориться, опустошиться и сойти на «механику»?

— Опасности существуют, и их много. Конечно, можно просто надоесть слушателям. Они могут просто отравиться красноречием, и тогда простая истина, сказанная без словесных красот, не тронет их, останется вовсе незамеченной. Но все-таки Бог правит миром: иному посылает болезнь, чтобы он отдохнул от проповеди, а люди отдохнули от него. От нас же требуется импульс, задор и стремление работать Господу. Потому что человек должен сгореть до конца, выработаться на 100 процентов, не оставляя немножко для себя, как Анания и Сапфира.

 

— Но ведь необходимо время для того, чтобы побыть наедине с собой, вслушаться в себя, иначе ты все изнес из себя, а нового не приобрел, просто не успел. Чувствуете ли Вы необходимость в этом уединении, каком-то внутреннем и даже внешнем молчании?

— Да, человек, когда проповедует, отщипывает от сердца, как от буханки хлеба, и раздает эти кусочки разным людям. А потом сердца не остается. Но есть и другая проблема: есть такое обилие того, что нужно сказать, и понимание, что сказать ты успеешь только малую долю. Это все относится к тому внутреннему кошмару, в котором, вообще-то, живет всяк человек: проповедник, врач-хирург, боевой офицер. Всегда существует полное убеждение, что ты не являешься воплощением того, о чем ты говоришь, и что ты виноват во всем, что сказал. Ведь от слов своих оправдишися, от слов своих осудишися (ср.: Мф. 12, 37). Но говорить все-таки нужно, понимаете?

— Наверное, у каждого проповедующего, пишущего священника наступает момент, когда он чувствует, что уже все сказал и теперь настало время сомкнуть уста и проповедовать только своей жизнью?

— Это очень индивидуально, но, мне кажется, неизбежно. Все равно рано или поздно придется замолчать. Не потому, что нечего сказать, а потому, что пора говорить другим или тебе пора проповедовать уже кровью, а не языком. Мы помним про Иоанна Богослова, как он, ослабевший от старости, не замолкал, но его проповедь была старчески минималистична. «Дети, любите друг друга». Ты можешь умалиться до одной фразы. «Христос воскресе», например.

— Насколько Вы близки или далеки от этого?

— Я не знаю о себе ничего, и мне страшно думать о себе, но я вас уверяю, что думаю… Перед каждым человеком простирается очень много дорог, и иногда кажется, что жизнь закончилась, а это всего лишь такой зигзаг, за которым открывается совершенно другая перспектива. Я, например, жалею, что не выращиваю цветы или клубнику, не летаю на вертолете, не перевожу с классических языков и вообще не делаю того, что хочу. Но есть то, что меня мучит, — правда, которую я знаю как священник, и я не могу не говорить о ней. Наша православная культура должна быть словесной. Исихазм — это форма высшего развития словесности до отказа от слов и погружения в Божественную тишину. Если не дойти до пика словесности, никогда не дойдешь до исихазма. Сначала Пушкин, через 25 лет — Паисий Величковский, еще через 10 лет — только Иисусова молитва, а потом — лишь Царствие Небесное…

Поддержите наш сайт


Сердечно благодарим всех тех, кто откликается и помогает. Просим жертвователей указывать свои имена для молитвенного поминовения — в платеже или письме в редакцию.

Образование и Православие /

Фото автора и из архива редакции

Журнал «Православие и современность» №27 (43)

Беседовала Инна Стромилова

Читайте также:

08.11.2015 - Иерей Родион Петриков. Искусство главной проповеди

11.04.2014 - Архимандрит Андрей (Конанос): Нужно убрать зонтик, который мы держим над душой

07.04.2014 - Протоиерей Алексий Уминский: Почему в пост из людей лезет разная гадость?

24.10.2013 - Священник Алексий Потокин. Вера для меня есть признание того, что человек — покойник и желание эту мертвость преодолеть

10.06.2013 - Проповедь — диалог со многими

 
 
Помочь порталу

  Оцените актуальность  
   Всего голосов: 0    
  Версия для печати        Просмотров: 1270

Ключевые слова: пастырь

html-cсылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

 
  Не нашли на странице? Поищите по сайту.
  

 
Самое новое


26 мая
26 мая состоится общегородской крестный ход...
21– 23 ноября
21– 23 ноября 2019 г. состоится XVIII Уральская родоведческая научно-практическая...
2019
В 2019 году в г. Новосибирске пройдет II этап конкурса «За нравственный подвиг учителя»...
Помоги музею
Искитимская епархия просит оказать содействие в сборе экспонатов и сведений для создания...
Памятник
Новосибирской митрополией объявлен сбор средств для сооружения памятника всем...


 


  Нравится Друзья

Популярное:

Подписаться на рассылку новостей






    Архив новостей:

Май 2019 (63)
Апрель 2019 (67)
Март 2019 (71)
Февраль 2019 (103)
Январь 2019 (80)
Декабрь 2018 (61)

«    Май 2019    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031 

Яндекс.Метрика

Каталог Православное Христианство.Ру
 Участник сообщества епархиальных ресурсов. Все православные сайты Новосибирской Епархии