Опубликовано 21.06.2013 в рубрике  Новостная лента, Обзор СМИ
 

Фронтовик Дмитрий Ломоносов: о первых днях войны, кавалерии и лагерях

Накануне 22 июня в интервью Правмиру о войне вспоминает участник Великой Отечественной войны, узник немецкого концлагеря, один из старейших в мире блоггеров Дмитрий Ломоносов.  
Фронтовик Дмитрий Ломоносов: о первых днях войны, кавалерии и лагерях


Дмитрий Борисович Ломоносов родился в 1924 году в Красноярске. Отец был арестован в 1931 году, в 1939 году умер в лагере. В 1937 году арестовали мать. 13-летнего Диму взяла в Ростов-на-Дону тетя. Учился в Ростовском авиационном техникуме.

С сентября 1943 года на фронте. В январе 1944 года был ранен и попал в плен. Освобожден 29 апреля 1945 года. После войны дослуживал 2 года в стройбате, работал на стройке.

В 1964 году окончил Всесоюзный заочный строительный институт. Преподавал, занимался автоматизацией проектирования. На пенсию вышел в 1998 году. Ведет страницу в ЖЖ lomonosov.livejournal.com. С 2011 года вдовец. Имеет сына и дочь



Опасался, что не успею принять участие в войне


— Дмитрий Борисович, вы помните первый день войны?

— Конечно. Было воскресенье, стояла прекрасная погода, и рано утром мы со многими моими сокурсниками (учился я в Ростовском авиационном техникуме, закончил третий курс) поехали на один день в дом отдыха. Но уже в середине дня узнали, что по радио выступил Молотов и объявил, что Германия напала на Советский Союз.

Естественно, отдыхающие тут же разъехались, началась военная пора. Тогда еще мало кто понимал, какие нам предстоят испытания. Мне было 16 лет, и я опасался, что не успею принять участие в войне, так как она кончится прежде, чем я достигну призывного возраста. А уже через четыре месяца, в октябре 1941, немцы были у стен Ростова.

Тогда часть техникума выехала в эвакуацию, но многие остались. И я остался по настоянию своей тети и ее мужа, у которых жил с 1937 года после смерти отца и ареста матери. Они считали, что нечего бояться, немцы — цивилизованные люди, и все, что он них пишут в советских газетах — ерунда. Но мы быстро поняли, что не ерунда — фашисты сразу показали свое лицо, начали преследовать евреев, готовили их якобы к вывозу в Германию, а в действительности — к уничтожению.

Не успели — через неделю Красная армия освободила Ростов. Это был первый большой город, освобожденный в 1941 году. Зимой 1942 возобновились занятия в техникуме, на летних каникулах мы выехали в колхоз на сельхозработы, и именно в это время немцы вновь захватили Ростов. Узнав об оккупации, мы решили пробираться к железной дороге, к станции «Пролетарская», но оказалось, что и она оккупирована. Тогда пошли к «Дивной» — есть такая станция в конце железнодорожной ветки, — чтобы оттуда поехать на станцию «Кавказская», но пока шли, немцы и «Кавказскую» заняли.

Через сальские и калмыцкие степи мы пешком прошли сначала в Буденновск, оттуда в Моздок, в Моздоке сели на поезд и приехали в Баку. Та часть техникума, которая выехала во время первой оккупации, воссоединилась с Бакинским авиационным техникумом, но нас как побывавших на оккупированной территории туда не приняли, а предложили ехать в Казань — там тоже был авиационный техникум.

Почти месяц мы прожили на платформе железнодорожной станции Баладжары близ Баку, потом сели на теплоход, приплыли в Красноводск, а дальше поехали на эшелонах через всю Среднюю Азию и в октябре 1942 года прибыли в Казань. По-другому не могли туда добраться — европейская часть России была разрезана практически пополам.

В Казани нам предложили на выбор: учиться в техникуме и жить на стипендию и студенческую карточку или работать на авиационном заводе. Я выбрал завод — там все-таки материальные условия были чуть лучше. Работал инспектором отдела технического контроля на участке выхлопных клапанов.

Жил в заводском общежитии, завод находился в пригороде (сейчас, правда, этот район городом считается), добирался туда в битком набитом трамвае, а трамваи тогда ходили очень плохо. Но нас там кормили обедом… Тогда о горячей пище люди только мечтали, по карточкам они не могли купить ничего, кроме хлеба и сахара (иногда — подсолнечное масло), карточки эти по дешевке продавались на рынке, поскольку были бесполезны.

А на заводе нам выдавали 800 грамм хлеба и кормили обедом: на первое постные щи из капусты, заправленные хлопковым маслом, на второе — маленькая котлетка с той же капустой, но уже без жидкости. Примитивный обед, но вместе с куском хлеба он поддерживал мои силы.

Проработал я там до 13 марта 1943 года. Когда узнал, что мои родные в Ростове погибли во время второй оккупации, отказался от брони (а у меня была двойная бронь: как у студента авиационного техникума и как у работника авиационного завода) и пошел в военкомат. Может быть, инженеров или высококвалифицированных рабочих удерживали, ну, а я вряд ли считался незаменимым работником, поэтому мою просьбу сразу удовлетворили.

На передовой кавалеристы превращались в пехотинцев


С пересыльного пункта отправили в подмосковное Хлебниково в минометно-пулеметное училище, но там меня не приняли по состоянию здоровья — истощенным я выглядел, они посчитали, что физически недоразвит. Отправили обратно в военкомат, а оттуда уже я попал в кавалерию. Удивительно — я ведь городской, до этого ни разу верхом не ездил, даже не знал, как седлать лошадь. У меня есть предположение, почему меня отправили в кавалерию…



Из Ростова мы шли в летней одежде, а когда добрались до Казани, там уже холода наступали. Надо было одеться по сезону, каждому выдали телогрейку, шапку, башмаки и по шесть метров белого полотна, мы это полотно на рынке загнали и купили, кто что смог. Я обменял его на солдатские штаны-галифе, они коротковаты были, между ботинками и концом штанов торчала голая нога.

Как быть? Обмоток не нашел, зато в окне на витрине военторга увидел краги. Зашел, спросил, нельзя ли купить, мне сказали: пожалуйста, их никто не берет. Купил по дешевке, они оказались дерматиновые. Видимо, в этих крагах вид у меня был вполне кавалерийский, возможно, поэтому и отправили меня в кавалерию.

— Про кавалерию в Великую Отечественную войну вспоминают редко.

— Однажды меня изумленно спросили: «А разве была во время войны кавалерия?». Было семь гвардейских кавалерийских корпусов, два из которых дошли до Эльбы, участвовали в боях вокруг Берлина. Тем не менее, даже опытные вояки мне говорили: «Кавалерист? Что-то я вас на фронте не видел». И не могли видеть.

В Великую Отечественную войну кавалеристы не скакали в атаку с шашками наголо, как в гражданскую (о гражданской, разумеется, только по фильмам сужу). На передовой мы превращались в пехотинцев. Поэтому кавалеристов на передовой никто не видел. Как кавалеристы они действовали в тылу противника: передвигались по бездорожью, не оставляли следов, как танки или машины, да и более высокая проходимость у кавалерии была. Они могли неожиданно выскочить из леса, разгромить немецкий штаб и так же стремительно скрыться в лесу.

Самый тяжелый рейд мне пришлось совершить по белорусско-полесским болотам. Около месяца мы шли, и в январе 1944 года вышли в тыл немецкой группировки, которая базировалась возле Мозыря и Калинковичей. Должны были перерезать железную дорогу — единственный путь, оставшийся в распоряжении немцев для эвакуации.

Не смогли мы ее перерезать — неравны были силы. Пока шли по болотам, потеряли почти всю тяжелую технику, осталось у нас только стрелковое оружие, а немцы были обеспечены и артиллерией, и минометами. Очень большие потери понес наш полк. Как потом рассказывали мне те, кто тогда уцелел, человек 20–30 осталось из тысячи. Остальные погибли или получили тяжелые ранения, а я и еще двое солдат попали в плен. Выжили ли они, я не знаю, потому что связь с ними потерял.


Ворота концлагеря Штутгоф. Сохранены в первоначальном виде
— А как вам удалось выжить?

— Чудом. Рабский труд, голод… Союзники посылки получали из дома и из Красного Креста, а о нас никто не заботился — в 1929 году Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными. За год я превратился в скелет. В феврале 1945 года попал в госпиталь. Весил я тогда 26 килограмм при росте метр семьдесят.

В госпитале мне назначили дополнительное питание: две вареных картофелины и стакан снятого молока. К тому рациону, который у нас был, это существенное добавление. Еще мне повезло — встретил земляка. Один французский пленный оказался армянином, бывшим жителем из Нахичевани-на-Дону — это город на правом берегу Дона, основанный в XVIII веке армянами. С 1928 года входит в состав Ростова. Но его семья эмигрировала еще из Нахичевани-на-Дону.

Никогда не считал врагами всех немцев


Этот земляк принес мне банку смальца — топленого свиного сала, — и посоветовал понемножку употреблять его. Я мазал смалец на пайку хлеба, и это помогло прийти в себя. А 29 апреля англичане освободили наш лагерь Зандбостель. Это под Гамбургом. В 2003 году побывал там, встретился с бывшими солагерниками — к тому времени человек десять в живых осталось. Описал эту встречу в своем блоге. С тех пор еще два раза там был, последний раз — совсем недавно.

— И что там сейчас находится?

— Надо сказать, что не только там, но везде, где были лагеря для военнопленных, немцы хранят память о погибших. В Зандбостеле погибло почти 50 тысяч наших военнопленных, сейчас там открыт очень хороший музей, много гостей принимают в течение года. У них есть свой сайт, но не русскоязычный, а английско-немецкий.

— Какие чувства вызвала у вас первая после войны встреча с немцами?

— Я встречался с немцами еще в восьмидесятые — ездил в командировку в ГДР. Тогда общался с ними только по служебным делам — неформальные встречи и беседы с иностранцами даже из соцстран в советское время не поощрялись. Но дело не в этом, а в том, что я никогда, даже находясь в лагере, не считал врагами всех немцев. Понимал, что есть убежденные нацисты, а есть просто люди, и я таких встречал и в лагере.

Когда меня взяли в плен, раненого, сначала привезли в немецкий госпиталь. Правда, меня туда не приняли. Но ехал я в грузовике с ранеными немцами. Они сидели по бортам, на скамеечках, а меня посадили на пол кузова. Места между скамейками мало, сидеть неудобно, и я поневоле касаюсь ног немца, сидящего надо мной. Понимаю, что ему больно, отклоняюсь, и вдруг он берет меня за плечи и прислоняет к своим ногам. Это тоже повлияло на мое отношение.

И даже в плену я встречал тех, кто издевался над пленными, и тех, кто им сочувствовал. У меня есть друг, который всю войну провел в плену — Георгий Хольный. Он тоже пишет в своих воспоминаниях, что были разные немцы. Например, после очередного побега (а он три раза пытался бежать) его посадили в штрафной лагерь, там он работал в каменоломне, а конвоировали его два родных брата. Один из них зверствовал, бил прикладом, заставляя работать, а другой по возможности помогал и брата своего пытался удержать от таких агрессивных действий.

Даже во время войны не все немецкие солдаты зверствовали. Ну, а после войны люди многое переосмыслили. Я, общаясь с немцами, встречаю исключительное понимание тех мук, которые мы тогда пережили, сострадание, чувство вины.

Пора осознать, что мы все были жертвами войны


— А с людьми вашего поколения, которые воевали в немецкой армии, приходилось общаться?

— Да, на месте еще одного лагеря я познакомился с работником музея — бывшим немецким военнопленным. Он был в лагере в Риге. Мы с ним довольно долго говорили, он сразу отметил, что хоть и не очень благосклонно относились к немцам в наших лагерях, но намного лучше, чем к нам в немецких. И они видели, что народ после войны голодает, тем не менее их худо-бедно кормят. Это все немецкие военнопленные ценили.

А с одним бывшим военнопленным я даже переписываюсь по электронной почте. Он старше меня на год. Был летчиком, его сбили над дельтой Волги, много лет провел в плену под Саратовом, влюбился в русскую девушку, потом, через много лет, встречался с ней. Хорошо знает русский язык и очень тепло вспоминает Россию и русских.

— В 1991 году в «Молодой гвардии» вышла книга, в которой под одной обложкой напечатаны повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» и роман Генриха Белля «Где ты был, Адам?». В предисловии другой замечательный писатель-фронтовик, Вячеслав Кондратьев, писал, что когда он встречался с Некрасовым в Париже в 1983 году, автор «Окопов» говорил, что хотел бы издать свою повесть под одной обложкой с романом Белля, и это не только его желание, но и Белля. Как вы к этому относитесь?

— «В окопах Сталинграда» я, разумеется, читал и очень ценю, а вот что издана такая книга, слышу впервые. Но мне кажется, что это замечательное начинание. В 2010 году я ездил в Зандбостель на 55-летие освобождения лагеря. Мой знакомый немец, о котором я вам только что рассказал, прислал мне проект коллективного письма бывших русских и немецких военнопленных и просил, чтобы я зачитал его на торжественном собрании. Я зачитал. Он пишет, что мы изначально не были врагами друг другу, нас заставили враждовать наши властители, а мы все скорее были жертвами войны, и настало время это осознать.

Возможность остаться на Западе была, но все стремились домой


— Наверное, вы, как сын репрессированных еще до войны, не имели никаких иллюзий по поводу советской власти?

— К Ленину я относился с большим уважением. Родители у меня были революционерами, мама начинала в бунде, перед революцией к анархистам-коммунистам перешла, в гражданскую познакомилась с отцом. Они Ленина уважали. Мама, даже когда освободилась (а отсидела она 10 лет), продолжала считать, что попала она в лагерь по трагической ошибке, а советская власть тут ни при чем.

У меня же фигура товарища Сталина еще в тридцатые годы не вызывала никакого пиетета. Ну, а о том, что репрессии начались еще до него, я узнал гораздо позже.

— Когда англичане освободили ваш лагерь, не возникало у вас мыслей не возвращаться в СССР? Или такой возможности не было?

— Возможность была. Нас же не сразу на родину отправили, сначала мы жили в общем лагере для бывших советских пленных — из разных лагерей нас объединили. Ходили агитаторы, приглашали в Канаду и Австралию, раздавали иллюстрированные альбомы, рассказывали, как там живется. Но мало кто на это польстился — все домой стремились. Уехали в основном те, кто, пусть не по своей воле, был чем-то замаран.

Например, недавно знакомый англичанин прислал мне книжку, которую написал бывший советский военный инженер Палий. Он попал в плен и оказался в лагере, где собирали ракеты, вынужден был участвовать в этой работе. Естественно, если бы он попал в руки советских следователей, его бы обвинили в работе на благо Германии. И ему удалось остаться на Западе.

А у меня в то время мама сидела в лагере, я не знал, чем могу ей помочь, но надеялся, что когда-нибудь мы с ней снова встретимся, воссоединимся. И встретились — в 1947 году ее освободили. Поэтому я даже не задумывался о том, чтобы остаться. Как я мог оставить мать?

В «Судьбе человека» много эпизодов, притянутых за уши


— Разве вам не грозил ГУЛАГ? Есть мнение, что из немецкого лагеря все попадали в советский.

— Не все, примерно 10–15 процентов. От многих обстоятельств зависело. Я только что вернулся из Польши, был под Гданьском, где до войны находился лагерь смерти Штутгоф. Исследователи говорят, что там выжило около трехсот пленных, и все они потом попали в советский лагерь. Раз выжил в лагере смерти, значит, купил себе жизнь — такова была логика советских следователей.

Ну и тех, кто на заводах работал, тоже не щадили, хотя люди не виноваты — в концлагере куда пошлют, там и работаешь.

Я же работал на каменоломнях, разгружал вагоны, были люди, которые это подтвердили, поэтому оперуполномоченный СМЕРШа высказал мне только одну претензию — что не пустил последнюю пулю в себя. Каюсь, говорю, но не мог я сам себя убить.

— А насколько правдив эпизод в фильме «Судьба человека», когда герой после побега из плена не только не попадает в советский лагерь, но в военное время получает месяц отпуска. Ты устал, отдохнуть надо, говорит ему особист. Могло ли такое быть, даже если бы человек, как Андрей Соколов, не просто бежал из плена, но захватил в плен немецкого генерала?

— Конечно, не могло. В этом фильме много эпизодов, притянутых за уши. Попросту говоря, вранья. Тот же эпизод со стаканом водки. Да при таком питании, как в лагере, любой человек от стакана водки грохнется без чувств, а этот после первой не закусывает, после второй не закусывает, третий стакан корочкой хлеба закусил и на своих ногах в барак вернулся. Чушь. Да и не стали бы немцы забавы ради поить пленного. Никогда я не слышал ни о чем подобном.

А что касается эпизода с отпуском, то он тоже надуманный. Если человек бежал из плена, он подвергался очень жестокому допросу, проверкам и так далее.

— Что вы можете сказать о недавнем, вызвавшем бурю, заявлении Леонида Гозмана о СМЕРШе, который, по мнению Гозмана, отличается от СС только формой?

— Дело в том, что СМЕРШ был разный. Была контрразведка, о которой написан роман Богомолова «В августе сорок четвертого». А был особый отдел, занимавшийся охотой на ведьм, то есть искавший врагов среди честных солдат, травивший невинных. Совершенно разные части, но и за теми, и за другими закрепилось название СМЕРШ.

Тех, кто искал врагов среди своих, сажал и расстреливал невинных, я вполне могу сравнить с гестаповцами. Но правильнее было бы сказать не «СМЕРШ», а «особые отделы в войсках».

Кости военнопленных вывозят на свалку


— Когда кончилась война, вам было 20 лет, с тех пор прошло почти 70. Вы, как я понимаю, были счастливы в семье, любили свою работу, поездили по стране и по миру. Но в своем блоге пишете только о войне, а если о дне сегодняшнем, то тоже в связи с тем временем.

— Тема обрастает новыми подробностями. Только в последние годы понял, как относятся наши власти к жертвам войны. Скажем, в Пскове было три больших немецких концлагеря, в которых погибло 175 тысяч военнопленных. На месте захоронений решили построить микрорайон. Не специально, просто там ни кладбища, ни памятника — власти, похоже, понятия не имели, что это за место.

Но стали рыть котлованы для фундаментов и узнали — наткнулись на кости. Думаете, остановили стройку? Нет, сгребают кости бульдозером, вывозят на свалку и возводят микрорайон. Как это можно назвать?! Недавно прочитал про Невский пятачок — там тоже жилые дома стали строить на месте, где на каждом метре три солдата похоронены.

Сравните с Польшей, где я только что побывал. В Гданьске есть кладбище бывших военнопленных. Может быть, не так оно ухожено, как в Германии, но тоже в приличном состоянии. Много венков от иностранных делегаций — люди приезжают отдать почести своим солдатам. Ни одного венка от российской делегации я не видел, никто не помнит, чтобы из России туда приезжали. А ведь больше всего на этом кладбище наших лежит!

Правда о войне долгие годы не приветствовалась


Долгие годы не приветствовалась у нас правда о войне. Говорили о торжестве Победы, но о том, какая цена за эту Победу заплачена, молчали. Например, известный поэт Евгений Долматовский был в плену, причем в одном из самых страшных лагерей — «Уманской яме». Чудом оттуда выбрался. И он никогда об этом не говорил и не писал, потому что за такую правду могли и наказать.

Сколько книг написано о войне, а писателей, которые написали о ней правду, можно пересчитать по пальцам: Быков, Кондратьев, Воробьев.

— А вы читали «Прокляты и убиты» Астафьева?

— Да, конечно. Это одна из самых правдивых книг о войне, причем не только о фронте, но и о военном тыле. До Астафьева никто о наших запасных полках не писал. Но ведь не случайно он только в девяностые начал писать роман. Ему и тогда досталось, а в советское время за такую правду могли и врагом народа объявить.

Даниил Гранин тоже много лет молчал и только сейчас написал правдивую книгу о войне — «Мой лейтенант».

Думаю, еще не вся правда о войне нам известна.

Поддержите наш сайт


Сердечно благодарим всех тех, кто откликается и помогает. Просим жертвователей указывать свои имена для молитвенного поминовения — в платеже или письме в редакцию.
 
 

  Оцените актуальность  
   Всего голосов: 0    
  Версия для печати        Просмотров: 2222

Ключевые слова: интервью, война

html-cсылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

 
  Не нашли на странице? Поищите по сайту.
  

 
Самое новое


08.08 2023
Православная гимназия при Никольском кафедральном соборе Искитимской епархии продолжает...
13.07 2023
Детский церковный хор Вознесенского собора объявляет набор детей...
Помоги музею
Искитимская епархия просит оказать содействие в сборе экспонатов и сведений для создания...
важно
Нужна помощь в новом детском паллиативном отделении в Кольцово!...
Памятник
Новосибирской митрополией объявлен сбор средств для сооружения памятника всем...


 


  Нравится Друзья

Популярное:

Подписаться на рассылку новостей






    Архив новостей:

Апрель 2024 (23)
Март 2024 (26)
Февраль 2024 (65)
Январь 2024 (38)
Декабрь 2023 (44)
Ноябрь 2023 (51)

«    Апрель 2024    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930