ЗАРИСОВКИ. ЭССЕ

СТАСЕВИЧ В.Ч.,

писатель, фотограф, г. Новосибирск, Россия

  Аннотация. В уходящем 2025 году в издательстве «Пальмира» вышел сборник рассказов нашего постоянного автора Виктора Стасевича «Поводок иллюзий». Виктор Стасевич – доктор биологических наук, профессор, член-корреспондент РАН, директор Института систематики и экологии животных. Он не кабинетный ученый, а путешественник, страстный коллекционер-энтомолог, открыватель новых видов насекомых и известный фотограф. В числе его работ пейзажи, портреты людей и животных, жанровые сцены, фотографии насекомых. Стасевич чаще бывает на плато Путорана, чем в родном институте. И рассказы у него, как уверяет издатель, «точно такие же - полные страсти, открытий и любви к жизни».

Новая книга напоминает калейдоскоп с мозаикой разных событий и мест, драматичных, порой даже жестоких историй и веселых, озорных рассказов-миниатюр, где сказочные сюжеты органично вплетаются в окружающий героев мир. Отдельную часть составляют путевые записки, главные герои которых звери и птицы. Эти рассказы, эссе, зарисовки самобытны и ни на что не похожи. Они не оставят равнодушным ни одного человека, способного сопереживать, восторгаться, радоваться, обладающего чувством юмора и видящего красоту в каждом дне, в каждом его маленьком событии. Некоторые из них мы предлагаем вашему вниманию. Рассказы проиллюстрированы автором.

В качестве послесловия приводим заметки-рассуждения одного из основателей нашего журнала Владимира Ивановича Буданова о данной книге.

Ключевые слова: природа, путешествия, Святая Земля, Иерусалим, Россия, Саяны, Сибирь, человек.

Иерусалим

Город Иерусалим наполнен солнцем, пронизан запахами и прошлым, трудно принять, что вот также двести, триста, две тысячи лет назад люди ходили по этим камням, говорили на разных языках, почти как сейчас, но конечно тогда звучали арамейский, латынь, греческий... Почему-то кажется, что и люди были другими. Надеюсь, что за их простоватостью скрывались добродушие, вера, и их окружала благость, но понимаешь, − было не так. Может, более откровенно, но все-таки жестокость и железная поступь власти (будь то фарисеев или римлян) придавливала к земле любого, способного не то что пойти против правителей, даже помыслить было невозможно, а уж выступить открыто, проповедовать... И стоит попытаться окунуться в воздух этих улиц, мощенных камнями, отполированными миллионами ног, чтобы ощутить буквально физически страх и ужас, и в то же время надежду и радость, наполняющие сердца слушающих Спасителя.

Перевал

Двигатель машины надрывно рычит, вытягивая свое железо на пыльный перевал. Жирная глина, смешанная с черной почвой, смытой с пригорка, приобрела странный серый оттенок. Из-за того, что ее постоянно взбивают колеса проходящих автомобилей, она превратилась в пухляк, словно свежевыпавший снег. Стоит лишь слегка ее задеть, и в воздух поднимается сизоватая дымка, а уж за автомобилем она будет густо клубиться, вновь оседая плотным шерстистым слоем. Неожиданно на самом перевале, где уже проглядывает слом и за ним видна другая долина, наш старый газончик захлебнулся, дернулся, остановился. У него под капотом шумно заурчало, потянуло свежезапаренным, банным, с двигателя потекло. Закипели. Водитель, чертыхаясь, вытащил из кабины старую фуфайку, накрыл двигатель, опасливо крутанул крышку радиатора. Под старой ватной курткой забурлило, наружу вырвалась струя перегретого пара. Вытащили бидон воды, налили в ведро, стали заливать в горловину. Вода булькала, выплескивалась через край. Сейчас машина была похожа на жадно пьющего человека, припавшего к доброму ковшику с колодезной водой. Через некоторое время двигатель затих, лишь изредка издавал характерный звук урчания. Я отошел от машины и опешил. Вокруг стояли свинцовые деревья, словно серые уличные тумбы, в мрачной задумчивости, в которых с трудом можно была узнать корявые тополя, раздавленный терновник. Листья покрыты шерстистым слоем пыли, стволы и ветки потеряли цвет... А звуки вязли, казалось, что даже время замедлилось, сонно передвигая свои стрелки... Песни птиц глухо терялись в пыли с тяжким хрупким скрипом... а широкие лучи азиатского солнца, пробивавшиеся сквозь ветки, выжигали последние вздохи... Вокруг роились пыльные слова, застыли непонятные следы на сухой серой земле, тут же появились пыльные звери. Они медленно двигались, с осторожностью, боясь стряхнуть драгоценные пылинки, с грустными глазами и воспаленными веками.

Дорога в Джубгу

Дорога асфальтовой рекой вьется среди распадков, куски тумана рваными подушками повисли на вершинах деревьев, дворники автомобиля скачут по стеклу в неудержимой гонке с дождевыми потоками. А я постоянно выпадаю из жизни, смотрю сквозь дремотный волчий туман, на сырые куски холодного дня, простроченные в косую полоску пунктиром дождя. С удивлением прислушиваюсь к слову «Джубга», желтоватому с гранатовым отливом, пытаясь попробовать его на вкус, но оно вязнет во рту и неожиданно пропадает, видимо, срывается с крутого откоса в свинцовое море…

Карандашный рисунок

Студенистый холодный воздух обжигает голое тело. Серый полог палатки слезится на тесно расставленные раскладушки, которые скрипят своими блестяще-трубчатыми костями под тяжестью скрюченных фигур людей. Ледяные голенища сапог хватаются за ноги, несут наружу продрогшие останки. Осеннее солнце, поглаживая своими лучами бархатное одеяло инея, лукаво щурится на палаточный городок. Пахучая каша с нитками мяса, густой чай с языкастой сгущенкой, немного нудных наставлений и снова тайга. Она хватает тебя рукастой тропой за драную куртку, кричит желтизной берез, игриво плюется росой и по-медвежьи, помахивая еловой лапой, манит в сумрак непроснувшегося леса. Дружно чавкают подошвы по болотине, вокруг лохматятся отарой кочки. Вдруг треск, на прогалине появляется лосиха. Оценивая своими глазами сливами странные фигуры, по-женски вскидывает голову и, грациозно выбрасывая каблуки копыт, растворяется в мелком осиннике. Меха легких еще не успели выкинуть восторженный воздух, как в затылке засвербило от пристального взгляда... на тропе возвышался громадный сохатый. Равнодушно повернув голову в нашу сторону, шумно ухмыльнулся ноздреватым воздухом и, горбатясь, перебирая мышцами под полинявшей шкурой, небрежно обошел людей, не торопясь, взгромоздился на шуршащую тропу. Презрительно выпятив свой широкий зад, он постоял у старой ели, встряхивая ушами, прислушиваясь к звукам тайги. Потом степенно двинулся дальше и словно растворился в прозрачном воздухе. Сухая тишина таежной осени вновь опустилась на землю, цепляясь за рваные клочья уходящего в лог тумана.

Веснушки

Приближалась весна. Она с большим трудом, но терпеливо, с удивительной настойчивостью отбирала у зимы ветреные морозные дни. И вот как-то раз, неожиданно на всех пахнуло такой свежестью, смешанной с солнцем, что стало понятно, теперь зима не устоит. А солнечные зайцы уже играли на осевшем снегу, прыгали по мшистым пням, раскачивались на еловых ветках, когда с них падал снег, заглядывали в окна домов, стоящих под тяжелыми снежными шубами сугробов на крышах, путались под ногами игривых собак, захлебывающихся собственным лаем, и, разбиваясь о края слезливых сосулек, радужной россыпью высыпались веснушками на лицо озорной девчонки. Веснушки как акварельные точки только-только появились с расплывшимися краями, будто художник коснулся кончиком кисти ноздреватой бумаги.

Немного Монголии

...звезды в Монголии очень близки, во всех своих проявлениях: в свечении, в рисунках, мерцании, в ощущении бесконечности куполообразного пространства...

...лучше спать без палатки, прямо на земле… смотреть друг на друга, звезды на тебя, ты на них, смотреть просто, без восклицаний, без удивлений, а так... вот и встретились, называется...

...высота в этой стране около тысячи метров над уровнем моря, иногда бывает до двух и выше. Воздух чист, кристально прозрачен, ...облака невозможных форм, непредсказуемые оттенки закатов и восходов, шальная палитра утра и вечера − предвестников дня и ночи, словно заливает чистую скатерть, без единой помарки, без дымки и смога, без упрека и лжи, без раздумий и укора... без чего и ничего... от этого переходишь в иное душевное состояние, которое невозможно описать, просто безумство вечного полета, паришь в себе, над собой и над всем, и в то же время стоишь, идешь и боишься захлебнуться красками, чистыми, до безупречного сумасшествия.

...нет, пьешь, и вновь пьешь. Остановиться нет ни желания, ни возможности, лишь время как старый истукан с червивой узловатой палкой постукивает за плечами, и под ее мерный перестук меняются краски. Но чистота всегда, пока не соберется прийти дождь, он даже когда подумает, сразу же собираются тучи. Краски сереют, но все равно чистота сохраняется в свежести, дышать трудно, легкие жадно хватают целебный воздух и живут без тебя, сами по себе, отдельно, пытаясь выскочить за пригорок, куда ушло солнце, или в купол − звездеть вместе...

...Млечный путь распластывается кусками ткани, один конец цельный, другой распадается на два оголтелых ломтя, и вновь бесконечность ...очень трудно смотреть, но легко не столько понять, сколько на мгновение ощутить незримость чисел и пространства, их безмерность, конечность в движении взгляда...

Прохладная мечта (сентиментальное)

Вот и закончилось короткое сибирское лето, подкралась осень. В этом году осень удалась, зажирела на холодных дождях и сейчас ведет себя как толстый перекормленный кот. Лениво подергивает хвостом, разбрасывая желтизну, дышит первыми заморозками, выпадающими инеем на землю, мокнет в лужах бурыми листьями, похожими на пожеванные арбузные корки, но главное, осень принесла прозрачную прохладу. Сижу у костра. Задремал, провалился в забытье, на границе реальности и сна, почувствовал, что я купаюсь в утренней свежести, наполненной морским прибоем и криками чаек. На холме, за высоким берегом притулился уютный рыбацкий домишко. Через мгновение вижу себя сидящим за столом с кружкой прохлады, густо крошу хрустящие иглы льда в замерзшем песке, рядом неугомонный пес. Я треплю его кудлатую голову. Неожиданно картина меняется, иду на скалы, ловить рыбу... меня приветствуют бакланы, раскинувшие свои крылья для просушки, а у косой песчаной отмели, лениво машет плавником морской котик, глава семейства. В серповидном заливе стоит лодчонка под косым парусом, вдоль берега идет медведица, не звездная, обычная, сердясь на своих медвежат, виновато хлюпающих лохматыми лапами по морской воде...

Капли

Тяжелые дождевые капли скользили по жестяной крыше, отражая в своих изогнутых плоскостях вымокшие деревья и старую взъерошенную ворону, водрузившуюся на антенну. Птица иногда покачивалась под порывами ветра и была похожа на странный флюгер в вымокших перьях. При скольжении капель дождя по крыше появлялись вибрирующие звуки, подобно древнему трамваю, карабкающемуся по склону. Дождь, видимо, был волшебным, так как, капли, отрываясь от крыши, тут же преображались в призрачные образы, разные, но довольно удивительные. Так, одна капля растянулась и из нее выскочила небольшая стайка простуженных драконов, со скрипом махающих чешуйчатыми крыльями. Другая, слегка замедлив свой бег у рваной жестяной кромки, выскочила сутулой фигурой в нахлобученной широкополой шляпе, с краев которой также падали капли. Иная в игривом беге пересекалась с другими каплями, сталкиваясь с ними, и разлеталась яркими брызгами огней ночного города. Были и такие, в образе стеклянных фруктов, что выкладывают на белоснежные хрустящие салфетки, и в их белесых отражениях пряталась тайна, с глубоким пряным цветом волшебного ожидания, с теплой надеждой у сердца. Капли срывались в сырое пространство черемуховых объятий, смешивались с белоснежными лепестками и звучно распластывались мокрой цветочной белизной на черной жирной земле. А вверх, навстречу тяжелым облакам, поднимались запахи старого сада.

Дорожное

Вечером ехал из поселка Ташара. Три сытых тяжелых солнца отражались в стеклах заднего вида, смазывая отраженным светом дорогу и блеклые огоньки усталых автомобилей. Через некоторое время, солнце в изнеможении опустилось к горизонту, щедро окрасило удивительное смешение облаков. Фоном были раскиданы маслянистые нити широкой кистью, а поверх них мастихином затяжные ленты, нервной рукой, вбирающие все оттенки вечернего. Под таким небом обязательно должны раскинуться травные холмы с угловатыми домиками на фоне остроконечных башен чернеющего замка. Или тяжелое полукруглое строение, брюхатое с оттопыренной крышей, колотой скорлупой взывающей к чужой галактике, а вокруг бугристая пустыня, настороженно ожидающая очередную тревожную ночь, предвестники которой уже надрывно хрипят в затененных углах каменных развалин где-то за чахлым кустарником. Но под этим небом хамски развернута картонная серая стена из берез и осин, пожирающих цвет, рождая мглистую грязно-синеватую дымку. Воздух уже наполняется упругой свежестью с сизым дымным замесом... в машине с легкой хрипотцой, но глубоким голосом поет Нино... а впереди, за очередным поворотом осень.

Страхи

Вслед за последним лучом солнца, скользнувшим куда-то за высокий берег реки, из своих мест полезли Страхи. Одни, поскрипывая и охая, другие, чертыхаясь, шумно ломая сучья валежника, шли напролом, третьи взлетали, гулко ухая и хлопая совиными крыльями, растворялись в еще сером небе. И только ночь, как строгая хозяйка, могла утихомирить их, накрыв своим черным покрывалом. Тогда Страхи перешептывались в траве, вздыхали за черемуховым кустом, недовольно попискивая, возились в стогу сена. Страхи собирались вокруг костра, у которого грелись путники, окружали их плотным невидящим кольцом ночи, плясали длинными неуклюжими тенями на глинистом берегу.

К утру они развеялись как дым костра, разбрелись в кустах тальника, осели зеркальной росой на листьях деревьев, оставив легкий туманный след в памяти, как несбывшийся сон.

Кошки Иерусалима

В Иерусалиме чудесные кошки, их тут море. Они сосредоточены на своих делах, очень целеустремленные, всегда куда-то спешат, лавируя среди пестрой кричащей толпы. Такое ощущение, что для них это стороннее окружение подобно кустарнику или высокой траве. «Да, − думают они, − сегодня опять нудный ветер, все раскачивается, мельтешит, вокруг суетятся крикливые людишки, машины шипят широкой резиной, надо успеть увернуться, нырнуть за нужный камень, найти немного еды и теплое прогретое солнцем пятно на асфальте». Они не столько высокомерны, сколько недосягаемы. Мерзкое «кис-кис» воспринимают как шарканье многочисленных ног. Хотя могут обратить внимание на зовущего, требовательным зовом, беспрекословным потиранием о штанину, мол, чеши, коль назвался, чего стоять посреди улицы? Голубей спугивают, походя, пробегая, небрежно меняя свою траекторию движения. Они давно властвуют над этой частью мира, видимо, еще с дофараоновой эпохи. Кошки вне людей, хоть последние и считают их зависимыми. Степенно сидящая кошка на скамейке, смотрит на играющих детей, словно философ на бегущие морские волны.

Парoвоз

В.М. Жиркову

На станции, в тупике, заросшем ивняком, тихо погружался в землю старый Паровоз. Колес его уже не видно, высокая трава еще немного и достанет до перил. Паровоз устал за всю свою долгую жизнь, даже стоять ему было тяжело, он наклонился набок, оперся на полуснивший столб у полотна. Но вот по старым ступенькам, держась за облупленные перила, стал подниматься вихрастый мальчуган. Вскоре его руки коснулись рычагов в кабине паровоза. Наш старик вздрогнул от неожиданности, забытая ломота упругого пара прошлась по его дырявым котлам вздохом облегчения. А ручонки бережно открыли створки топки. Теплым детским дыханием наполнилось сердце Паровоза, шершавые колосники по давней привычке стали разогреваться, остатки воды в котле закипели. В проеме окна показалась голова мальчугана, по-хозяйски блеснули лукавые глазки, он засмеялся и стал махать рукой невидимым пассажирам. Старик как-то подобрался, выпрямился. Тут мальчишка потянул за остаток висящей проволоки. Что-то надо сделать, но что... забыл. Неужели забыл? Вот старость не радость, как же так. Нет, нет, вспомнил, надо... загудеть. Из заброшенного тупика раздался хриплый надрывный гул, наполняя воздух горячей пылью с улицы.

Старый Паровоз долго еще прислушивался к топоту босых ног.

– Вот надо же – напугал... но тепло в топках согревало его воспоминания.

Ожидание

Где-то над бескрайними морскими просторами закружился ветер. Он вскинул ввысь соленые воды, сорвал горьковатую пену, полетел в лесные края. По дороге схватил пригоршню жаркого африканского песка и, лихо завывая, помчался дальше.

Ветер ждали. С утра все замерло под Замшелой горой. Тишина повисла на паутинке ожидания. Вот-вот ей не хватит терпения, и она рухнет в Высокогорный ручей. А он, бедолага, тоже как-то притих, умерил свой пыл, только на перекатах глухо порыкивал, словно медведь после простуды. Тропа по-кошачьи, изредка сухо похрустывая хвоинками, вела на Пихтовый гребень, где под перевалом на краю курумника стояла избушка скрытня Голондая. Старик знал, что сейчас налетит Большой ветер по имени Ураган, знал и наслаждался тишиной ожидания…

Дождь

Неожиданно, пошел дождь, разрывая материю воздуха, нарушая порядок, он возносился ввысь, наполняя бегущие серые облака сыростью ожидания. Водяной поток, как перст указующий показывал, что время повернулось вспять, несется в неопределенное и потерянное место пространства, плутая по своим безумным коридорам. Вслед дождевым каплям, расписывающих косыми росчерками улицу, дома, мокнущие крыши и одинокого кота, полетели твои оскорбления, шумно захлебываясь в порывах ветра из ниоткуда. Слова как стая пуганых ворон, взъерошась, садились на фонарные столбы, где они металлом звенели, смешиваясь с электрическим потоком, кристаллизуясь обидой на тонких прожилках проводов, готовых лопнуть от напряжения и тяжести обвинений.

Наконец, пошел дождь, взрывая пыль с асфальтовой мостовой, унося с собой ошибки, напрасные обиды, теряясь в тяжелых серых облаках.

Сухорукое дерево

С любовью, трепетно наслаждаясь, восхищаясь каждым своим движением, оценивая их как бы со стороны, он украшал одиночество мишурой пустословия, бренными побрякушками значимости проделанной работы, прожженной тканью времени с редкими всплесками прекрасных секунд озарения, банальными мыслями, текучими, как ртуть, хрупкими оправданиями на шатких ножках безделья. При этом он алчно смотрел с каким-то наслаждением кровожадного людоеда на свой талант, который подобно песчаным струйкам, утекал сквозь пальцы, падая в бездну небытия. Он смаковал с напускным равнодушием последние дни своей жизни, когда он будет вещать как птица Гаруда на каждом перекрестке о бесцельно прожитом. С маниакальным упорством менял, обменивал, изменял все вокруг себя и в себе, бросал начатые дела, закидывал в дальний угол пыльной памяти планы – грандиозные и так себе, без претензий. С презрительным раздражением отказывался от предложений, избавлялся от друзей и любимых, окружая себя праздно сочувствующими, простодушными попутчиками, со страхом скрывающимися за стенами собственного равнодушия.

В потоке времени превращался в некое сухорукое дерево на берегу пересыхающего ручья, с редкими одинокими листьями непосредственности, больше напоминающие глупость старика, впавшего в детство.

Мармелад

Любите ли вы мармелад лимонные дольки? Ах, только не говорите, что ни разу его не пробовали. Конечно, детство, даже юность, скажем студенческая, чай, хлеб и дешевые сладости. Однако вот о чем вы, наверняка не задумывались, а именно о подсохших дольках мармелада. Особенно они хороши, когда вылеживается в тени южных ночей. По вашим глазам читаю сомнение, откуда тени ночью? А вы посмотрите, в эту пору тени оживают, они порождения тьмы, и вполне очевидно, она за нами всегда следует. Может, из-за этого люди столь противоречивы, поэтому в них сложные клубки зла, добра, великодушия, мелочности… Ох − я опять соскочил с мысленной линии, так вот подсохшие, и пропитанные теплыми благоуханиями южной ночи, наполненные ясными шорохами и обласканными мягкими тенями, дольки столь очаровательны, что можно на мгновение подумать, что вон оно счастье, вот, вы его держите в руках. А собственно говоря, не счастье ли ехать в поезде, смотреть на убегающие огоньки, одновременно вдыхать нечто возвышенное, заключенное в маленьком кусочке.

Вспомните, сколько радости приносили вам эти дешевые сладости, а тут еще и подсушенные в таких местах…

Путешественник

Моему сыну Сергею

У всех путешественников, знаменитых, именитых и так, просто известных каждому и всякому, все случается однажды. Но у нашего Путешественника все, что не случалось, не происходило, то случалось и происходило многонажды. Да, да я не ошибся, именно многонажды, потому что наш Путешественник не любил, просто терпеть не мог слово «многократно». От этого слова веяло каким-то ржавым домкратом – серьезное основание, чтобы не любить его. Так вот, многонажды наш Путешественник прошел по Большому Атласу сквозь Чрезмерное Пространство и с помощью своих замечательных Часов через Незримое Время, остановился у заброшенного колодца за старой калиткой. Потом крикнул в колодец свое «У-у-у» и с зеркальной черной глади, пронизанной вечным холодом звезд, ему ответило разноголосое Эхо. Путешественник сел на траву, аккуратно записал все, что услышал. Посидел немного, погрыз карандаш с плюшкой и подумал:

– Эх, долго мне еще придется составлять «Толковый словарь Эхов и Эхунчиков».

Неторопливо встал и пошел искать новый колодец, бредя через Пространство и Время ...

Часы

Сломались старые часы, их оставили на облупленном подоконнике, где они предавались воспоминаниям, по привычке отстукивая ход времени, но уже собственного времени, подобное ровному течению, омывающему старые берега памяти...

Буданов В.И. (27.08.1933-30.12.2017), доктор геолого-минералогических наук, академик Российской академии естественных наук (РАЕН), член-корреспондент АН Республики Таджикистан, Новосибирск, Россия

Поводок иллюзий

 

Замечательные короткие вещи: обратный дождь; одинокое дерево, а на самом деле самодовольный и жалкий старик; давний сон; пряник-попутчик; встреча с самим собой на вокзале; бедная душа; мысль и луч света на полу храма; лимонные дольки детства (а у кого и зеленые подушечки с мармеладом).

Читая эти миниатюры, мне и самому хочется нового, вселенского и при том, чтобы и сам я избавился от струпьев своих недостатков. И тоже очень люблю дорогу, так и не соступал бы с нее, да не тот уже возраст, иногда просто тянет посидеть дома за своим столом, это как бы символ стабильности…

Красиво написано слово о капле. И дальше вся проза миниатюр исходит в поэзию с ее непривычной теперь романтикой, замечательными находками вроде черемуховых объятий, крылатой книги снов или тени, собирающей тепло следов. Метафора странствует по всему тексту, иносказания и по всей выдумке, которую тормозит только легкомысленная, осторожная или уж совсем убогая наша фантазия...

Каждый пихтовый гребень хорош при любом ветре: и когда его задержит, и когда пропустит через себя.

Страхи есть, но они пройдут если не при жизни, то когда покинем планету, и не только прозрачные существа теряются, но и мы, массивные, тоже хотим найтись в лесу бытия.

И еще раз спасибо за предостережение по поводу времени: «Время может рушить горы, высушивать бескрайние болотистые просторы, засыпать песком города». Это как-то сразу стало и моим тоже, ведь я это все уже видел на трех континентах… И время не ньютоново, а экзистенциально, пропитывает каждую песчинку, не говоря уже о душах… Паровозы – это тоже символ времени, каждый день я езжу мимо их замечательного сборища на Сеятеле во главе с самым длинным в мире, как нам в детстве казалось, «ФД».

Замечательна миниатюра «Путешественник». По-моему, тоже, это тот, кто что-нибудь сделал на своем пути, на худой конец, крикнул в колодец и записал эхо. А если человек собрал чемоданы, куда-то поехал и вернулся с сувенирами, никакой это не путешественник, а просто турист, путешественники считанные, а туристов тьма…

По одной фразе о старых часах ясно, как много у писателя сюжетов, образов, метафор, каждый из них достоин внимания, обдумывания, сохранения и даже тиснения. Писать в стол можно некоторое время, а позже это вырождается в грех, в сокрытие Богом данного умения придумывать и писать. И не надо располагать тексты по длине. Смесь намного лучше, иногда устанешь, а тут, как спасение, крохотная философема или натюрморт. Любой повод может быть поводом для хорошей прозы, которая не длинна и не коротка, она просто хорошая и временами короткая, как у Экзюпери, Ремизова, Белого, Розанова, много лучше длинной прозы других. И замечательный этот словесный пуантилизм идет от книг древности и действует как эпос, драма, комедия, роман, поэзия, новелла или дремучие народные сказания.

Поддержите наш сайт Сердечно благодарим всех тех, кто откликается и помогает. Просим жертвователей указывать свои имена для молитвенного поминовения — в платеже или письме в редакцию.